Пятая печать / Az ötödik pecsét (1976)

Пятая печать / Az ötödik pecsét (1976): постерПолнометражный фильм.

Другое название: «Пятая печать» / «The Fifth Seal» (международное англоязычное название).

Венгрия.
Продолжительность 116 минут.

Режиссёр Золтан Фабри.

Автор сценария Золтан Фабри по роману Ференца Шанты.

Композитор Дьёрдь Вукан
Оператор Дьёрдь Иллеш.

Жанр: драма, военный фильм

Краткое содержание
Венгрия, осень 1944-го года, вскоре после салашистского переворота. Часовщик Миклош Дюрица (Лайош Озе), агент по продаже книг Ласло Кираи (Ласло Маркуш) и столяр Янош Ковач (Шандор Хорват) по обыкновению собираются в питейном заведении у закадычного приятеля, трактирщика Белы (Ференц Бенце), чтобы скоротать пасмурный вечерок. Ничем не примечательное времяпровождение нарушает разве что визит случайного посетителя, мастера художественной фотографии Кароя Кесеи (Иштван Деги), вернувшегося с фронта искалеченным.

Также в ролях: Золтан Латинович (человек в штатском, допрашивающий задержанных), Дьёрдь Черхалми (приговорённый к смерти; «Иисус»), Дьёрдь Банффи (Магаш), Йожеф Вандор (Мацак).

© Евгений Нефёдов, AllOfCinema.com

Рецензия

© Евгений Нефёдов, AllOfCinema.com, 24.03.2013

Авторская оценка 9/10

(при копировании текста активная ссылка на первоисточник обязательна)

Пятая печать / Az ötödik pecsét (1976): кадр из фильма
Спор о смысле жизни

«Пятая печать» принесла Золтану Фабри второй золотой приз Московского международного кинофестиваля1 – но, в отличие от первого обращения к прозе Ференца Шанты (после «Двадцати часов» /1965/ к нему пришло международное признание), режиссёр отказывается от широты эпического охвата жизни страны, снимая произведение, скорее, камерное. Большей частью – ограниченное стенами трактира с наглухо зашторенными окнами, квартир, в которые приятели возвращаются после проведённого в дружеской беседе вечера, да тюремных застенков, куда их доставляют следующей ночью. Авторы словно поддерживают в стремлении укрыться от глобальных потрясений своих героев, довольствующихся участью маленьких людей и находящих успокоение в мысли, что в тревожное время сумели сохранить чистоту совести, – но лишь до определённого момента. Когда Дюрица, словно оглоушенный, безотчётно старающийся держать руки, перепачканные в крови, как можно дальше от себя, неторопливо бредёт в финале по улицам, которые, по странному совпадению, подвергаются бомбардировке, это помимо прочего воспринимается свидетельством того, что от Большой Истории – не утаиться.

Пятая печать / Az ötödik pecsét (1976): кадр из фильма
Карой выбирает Дюдю

«Ну, и что из этого? Вы что, теперь никогда не умрёте?» – издевательски вопрошает часовщик, выслушав хвастливую речь Кираи о том, какими трудами и какой ценой удалось достать дефицитную телячью грудинку. Умудрённый опытом трактирщик советует приятелям не обращать внимания на слова Миклоша, известного насмешника и циника, которого хлебом не корми – только дай подначить ближнего. Вечер протекает в доброжелательных и ни к чему не обязывающих диспутах о рецептах приготовления мясных блюд, женщинах и политике. И даже просьба присоединиться к компании со стороны случайного посетителя, увечного Кесеи, мимоходом упоминающего о военном прошлом и с гордостью делящегося соображениями о своей профессии (не фотограф, а именно мастер художественной фотографии) не обещает ничего экстраординарного. Смятение в умы привносит лишь притча о Томоцеускакатити и Дюдю, изложенная Дюрицей, который оставляет собеседникам пять минут, чтобы сделать сложнейший нравственный выбор – решить, кем стать в следующей жизни: властителем острова Люч Люч, безусловно убеждённым в правоте собственных поступков, какими бы изуверскими они ни казались, или бесправным рабом, безропотно сносящим все испытания?

Пятая печать / Az ötödik pecsét (1976): кадр из фильма
Главное испытание

Золтан Фабри блестяще подтверждает звание мастера мирового уровня, доказывая, как впечатляюще (по сути, исчерпывающе) на сугубо частном примере можно поведать о ключевом отрезке национальной истории, в данном случае – о периоде сразу после передачи Хорти власти Фалаши, лидеру партии «Скрещённые стрелы», развернувшему террор на пока не освобождённой территории Венгрии. Подобно тому, как Бела, потчующий ниланшистов запрещённой палинкой, случайно узнаёт о готовящемся аресте господина Сабо, живущего по соседству, в доме 17 «Б», задержание друзей с последующим допросом с пристрастием не представляет собой ничего экстраординарного. Самоуверенный молодчик относится к инциденту, как к рутинной работе, привычно унижая, избивая и готовясь казнить бедолаг, которых отнюдь не считает серьёзной угрозой правопорядку, в отличие от организаторов участившихся диверсий и покушений. Однако проницательный коллега2 справедливо указывает на ограниченность подобных рассуждений, зря в корень – доказывая, что режим покажет слабину, какая бы мера ни была принята: расстрел или, наоборот, освобождение людей, затаивших в душе обиду. Единственный выход – внутренне сломить злосчастных обывателей, показать, какими беспомощными и ничтожными они являются. Как легко, спасая свои жалкие шкуры, совершат поступок, который считают подлым… Собственно, за приватным «производственным» спором проглядывает столкновение двух великих концепций власти – назовём их условно «макиавеллевской» и «грамшистской». Человек в штатском, отличающийся безупречными манерами и скрывающий глаза под солнцезащитными очками, отстаивает мысль о необходимости не подавления грубой силой, а тотального подчинения на внутреннем, мировоззренческом, «молекулярном» уровне. В том и глубинный смысл подстроенного испытания, призванного подтвердить тезис о слабости человеческой натуры вообще и жалкой филистерской душонки в частности, которое (вероятно, как и деяния Томоцеускакатити) только со стороны, непосвящённому, может показаться банальным удовлетворением изощрённых садистских наклонностей.

Пятая печать / Az ötödik pecsét (1976): кадр из фильма
Человек в штатском

По иронии судьбы, картина, дополнительно попав в конкурс МКФ в Берлине, уступила советской ленте «Восхождение» /1977/, тоже о войне и тоже – о самоопределении, которое приходится делать не отвлечённо, на словах, а на деле. Фабри, на мой взгляд, превзошёл Ларису Шепитько – и не только из-за виртуозного владения киноязыком, в частности, благодаря органичному вплетению в ткань повествования авангардистских приёмов. Упоминание3 Кираи о Иерониме Босхе, книгу в прекрасном издании с репродукциями которого (вместе с трудом по романской архитектуре) как раз удалось выменять на вожделённую грудинку, становится поводом для причудливых коллажей образов с полотен живописца, внушающих смесь ужаса и отвращения, перебивающих размеренную беседу, а затем – материализующихся в его сознании во время интимного уединения с любовницей. Если в повести Василя Быкова «Сотников» и экранизации неправота Рыбака, хоть и заплутавшего на войне, всё-таки не подлежит сомнению, в «Пятой печати» сама ситуация исключает одномерность выводов. Кинематографисты сознательно, надо полагать, усиливают смятение зрителя, позволяя Карою невнятно, скороговоркой (буквально: «… я буду свидетельствовать во имя их спасения») озвучить решение донести на завсегдатаев трактира – и придавая подпольщику, взорвавшему склад с оружием, неявное сходство с ним. И пусть религиозные переживания фотографа, уязвлённого в самое сердце и, цитируя отрывок из Апокалипсиса4, считающего себя спасителем, истово верящего в благость совершаемого поступка, не служат ему достаточным оправданием. А мужество товарищей, считавших себя скромными мещанами, но в ответственный момент (к собственному удивлению!) проявивших лучшие человеческие качества, вызывает искреннее восхищение и веру в людей – людей простых, отнюдь не героического склада характера, ценой жизни отказывающихся надругаться над мучеником. Не могущих, если продолжить христианские параллели, приложить руку к новому «Распятию»… Другое дело – поступок Дюрицы, о чьей высокой нелегальной миссии (спасение детей убитых ниланшиствами родителей) мы уже знаем. Логика жизни сложней и тоньше умозрительных выводов, опровергаемых, как правило, самой реальностью. Авторы оставляют на совести каждого зрителя решить – «предателем или героем» следует считать часовщика…

.

__________
1 – Наряду с «Концом недели» /1977/ Хуана Антонио Бардема и «Мимино» /1977/ Георгия Данелии.
2 – Гениальная роль Золтана Латиновича, ставшая достойным прощанием (премьера состоялась спустя четыре месяца после его смерти) выдающегося артиста.
3 – Между прочим, отсутствовавшее в повести, опубликованной в 1963-м году.
4 – Откровения Иоанна Богослова, глава 6:
«9. И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое они имели.
10. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?»

Прим.: рецензия публикуется впервые


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Яндекс.Метрика Сайт в Google+ Сайт в Twitter