Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу (1964): материалы

Селлерз Питер. Размышления о комедии // Искусство кино. – 1964, № 07. – С. 115-116.

С той же просьбой, что и к Фрэнку Капре, – поделиться размышлениями о комедийном жанре с его творчестве – мы обратились и к одному из популярнейших английских актеров Питеру Селлерзу. Питер Селлерз не впервые выступает на страницах нашего журнала: во втором номере за 1963 год мы опубликовали его статью, написанную по нашей просьбе к столетию со дня рождения К. С. Станиславского, где Селлерз писал о том огромном воздействии, которое оказало на него учение великого реформатора театрального искусства.

Питер СЕЛЛЕРЗ

Размышления о комедии

Комедия, как и трагедия, при споем зарождении носила ритуальный характер и сохранила его до сих пор. Мир комедии – это идеальный мир, где добро в конце концов торжествует, а зло наказано. Это мир, в котором маленьким человек Чарли Чаплин в «Золотой лихорадке» находит золото и становится миллионером и в котором негодяй Черный Ларсен погибает в снежной лавине.

В мире комедии окружение человека не враждебно ему, как в «Короле Лире», не безразлично, как у Достоевского, а полно благожелательности. Какие бы фантастические формы оно ни принимало, оно подчиняется строгому моральному кодексу и требует от нас соблюдения правил этого кодекса. Правила эти различны в разные эпохи и у разных народов. В эпоху королевы Елизаветы англичане находили сумасшествие смешным. Несправедливые но современным понятиям злоключении Мальволио в «Двенадцатой ночи» были вполне справедливы для англичан XVI века. Французы особенно в XVII столетии (но до какой-то степени и сейчас) считали, что нет ничего смешнее обманутого мужа. Последнее время англичан, но совершенно непонятным соображениям, очень веселят убийства.

Комедия требует участия зрителей в совершаемом ритуале, а жесткие правила морального кодекса внушают нм, что происходящее на сцене справедливо, и запрещают испытывать сочувствие к жертве. Не может быть и речи о сочувствии Черному Ларсену, которого уносит лавина, или надутому сановнику, падающему в открытый люк. Подобные бедствия – соль комедии, и зрители так и воспринимают их.

В комедии Бергмана «Улыбки летней ночи» два человека играют в так называемую русскую рулетку. Это дикая, но и чрезвычайно смешная сцена. Каждый раз, когда взводится курок и револьвер приставляется к виску, у нас перехватывает дыхание. Курок нажимают – один раз, второй, третий, но выстрела не происходит. Мы облегченно смеемся, но слегка разочарованы. И вот на четвертый раз гремит выстрел: мы буквально заливаемся хохотом от радости, что нас все-таки не обманули. Мы сознаем, что на экране творятся безобразия, но мы этого и хотели: в аристотелевом смысле, мы приняли участие в свершении ритуала. Револьвер, разумеется, был заряжен холостыми патронами, и жертва лишь оглушена, но серьезно не пострадала. При этом открытии мы как бы просыпаемся. Мир таков, каким был всегда и каким должен быть, по наша потребность в комическом удовлетворена.

Комедия оперирует большими величинами, и события в идеальном мире комедии – крупные события. Дух комического заложен в экстравагантном и

115

возмутительном. В прошлом году и Англии произошел следующий случай: грабители напали на почтовый поезд и скрылись — но крайней мере, до поры до времени — с тремя миллионами фунтов стерлингов. Сама наглость этого преступления и громадные размеры украденной суммы придают всей этой истории оттенок комического. Трудно себе представить, чтобы такое могло произойти в густо населенной, высокомеханизированной и в общем довольно благонамеренной стране. Точно такой же эпизод в фильме из жизни американского Дикого Запада, может, и был бы захватывающим, но не был бы смешным. С другой стороны, если бы грабители нашли и поезде лишь небольшую сумму денег, скажем, двадцать пять фунтов, мы не могли бы и глубине души ими восхищаться.

В моей последней комедии «Доктор Стрейнджлав» сумасшедший американский генерал посылает эскадрилью бомбардировщиков с заданием уничтожить Советский Союз водородными бомбами. Когда об этом узнают в Вашингтоне, возникает парадоксальная ситуация. Президент звонит по телефону русскому премьер-министру, умоляя его уничтожить бомбардировщики. Русский премьер предупреждает президента, что ядерное нападение на Советский Союз приведет в действие автоматический прибор огромной разрушительной силы. Ситуация сама по себе очень страшная, однако отчасти сами масштабы бедствия, отчасти сознание, что это все не взаправду, делают ее в какой-то степени и смешной.

В духовном складе человека, к счастью, заложен элемент, который дает нам возможность сводить страшное к смешному. Фильм «Великий диктатор», потрясающая сатира Чарли Чаплина на Гитлера и Муссолини, а также сочиненные во время войны английскими солдатами слова к маршу «Полковник Пугало» высмеивают фашистов и тем самым лишают их страшного ореола. Все мы прибегаем к шутке, чтобы подбодрить себя в трудную или опасную минуту. Нет такого зла, которое было бы неуязвимо для насмешки.

В комедии всегда находилось место для грустного клоуна, и в первых кинокомедиях было много трогательных сцен, которые так удавались Чарли Чаплину. Мы способны восхищаться мастерством, с которым разыгрывались эти сценки, но уже не воспринимаем их в комическом плане: для нас они чересчур сентиментальны. Мы живем в более суровом мире.

Безответная и трогательная любовь Чарли Чаплина к певице из ночного клуба требует для контраста общей атмосферы теплоты и веселья. И ранние голливудские комедии действительно исполнены этого веселья, недоступного нам и порожденного отчасти взрывом творческой энергии, нашедшей себе выход через посредство нового вида искусства, отчасти общей беспечностью, в которой мы сейчас видим характерную черту периода между двумя войнами и которую в свете последующих событий мы осуждаем как болезнь века.

Наша комедия стала резче, более специфически сатиричной, в отличие от общесатирических комедий прошлого: по своему настроению она скорее напоминает «Мертвые души» Гоголя.

116