Дом, который построил Свифт (1982): материалы
Татьяна ПЕЛЬТЦЕР и Александр АБДУЛОВ
Я помню, как он появился, этот мальчик из Ферганы. Неуклюжий, нескладный, неотесанный, он тем не менее не производил впечатление «дальнего родственника из Каргополя» или «выдвиженца из Мухо-сранска», как выражаются герои С. Соловьева в «Черной розе…». Все-таки – театральная семья, семейная традиция. Ему буквально на роду было написано стать актером. И он стал им с первой роли у Марка Захарова – в спектакле «В списках не значился» по повести Б. Васильева. Он был счастливо лишен географического Провинциализма. Равно как и генетического снобизма. Играл истово, искренне, простодушно, пробирая зрителя до слез. Так, как не играл больше никогда.
Его имя прозвучало сразу. Он взбежал по лестнице театрального Олимпа, не дожидаясь своей очереди, в отличие от собратьев по театру, Николая Караченцова и Олега Янковского. Кинематограф, этот варяг и ворюга, учуял добычу моментально. Абдулова приодели, пообтесали и приставили к ролям современных молодых оболтусов надолго. Похоже было, что навсегда. Его это, казалось, не волновало. Он шел по жизни, смеясь. Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, он переходил из фильма в фильм, набирая обаяние и профессиональные «очки». Маску очаровательного Керубино менял на фрак современного Хлестакова, заимствуя у классического героя легкость в мыслях и движениях поистине необыкновенную. Больше очаровывал, чем очаровывался сам. Больше губил, чем предавался губительной страсти. Рецидивы этого все возрастающего демонизма героя-любовника можно было наблюдать в «Карнавале» Т. Лиозновой, в «Поцелуе» Р. Балаяна, «Десяти негритятах» С. Говорухина и т. д. и т.д.
Надо заметить, что актерское детство Абдулова подзатянулось. Он уже рисковал потерять поклонниц, которые все чаще заглядывались на других – новых, молодых, приодетых. Критика же практически списала его с гамбургского счета. Но тут розовый период творчества неожиданно завершился, будучи отмечен в качестве награды не званием и не признанием профессионалов, г… собачкой от Кардена, которую вы имеете возможность лицезреть в последнем фильме С. Соловьева. Злые языки поговаривают, что в период заката застоя успех парижских гастролей «Юноны и Авось» обеспечило именно неотразимое обаяние А. Абдулова, а вовсе даже не мастерство М. Захарова, А. Рыбникова и А. Вознесенского. Все-таки красота – это страшная сила.
Но, как никто другой, М. Захаров знал своих актеров и знал секретные расчеты их звездных орбит. В фильме «Дом, который построил Свифт» он сыграл с Абдуловым шутку. В роли глупого доктора из Нотингемпшира он заставил актера сыграть как бы своего типичного героя – человека средних способностей и средних возможностей. Шутка оказалась столь же злой, сколь и лукавой. Свифт предоставил доктору шанс поспорить с судьбой – кинуться вплавь за мечтой, похожей на белоснежную каравеллу, и вынырнуть в новой жизни в облике легендарного Гулливера. М. Захаров для Абдулова оказался тем же Свифтом. И актер кинулся вплавь обгонять свою тень.
Он примерял подряд роли и парики, на которые не обращал внимания прежде. Ему пришлись впору и комические дураки и резонеры – амплуа на сегодняшний день, пожалуй, самые интересные.
В фильме Р. Балаяна «Храни меня, мой талисман» (мистификаторство которого, на мой взгляд, было неточно заявлено и неточно опознано) от героя Абдулова пахло серой. Внешне кому-то он все еще казался прежним красавчиком, роковым злодеем из мелодрамы, человеком, который случайно пришел и от нечего делать погубил девушку, как красивую чайку. Но играл Абдулов уже другое – беса, искусителя, нового Мефистофеля, который испытывал не только героя О. Янковского, но и всех нас – на щепетильную порядочность, на истинную интеллигентность и духовную глубину.
В нашумевшем фильме С. Соловьева «Черная роза – эмблема печали, Красная роза – эмблема любви» Абдулов играет отдельно от всех. Как все, точно выполняет поставленную режиссером задачу, но – в отличие от всех – бродит особняком, ничего не присваивает себе с этого пиршественного стола и, словно со стороны, успевает прицениться к происходящему, хорошо усвоив приемы своего крестного М. Захарова – ироничный жест, саркастическую улыбку, наигранно-серьезную «бормотальную» интонацию.
Человек смеется, значит, освобождается. От безволия, от цинизма, от бессердечия. И то, что герой возвращается к своей возлюбленной, когда его не ждут, не очень его унижает. И то, что он бежит с «поля боя», не желая быть замешанным в историю с летальным исходом, не сильно роняет его в наших глазах. Да потому, что история Соловьева – не жизнь и не сказка, а вычурная игра в неоновом свете рекламы. А этому парню с реальной московской улицы, въехавшему на новеньком «вольво» в это моралитэ, рассказанное на новоязе, одинаково трудно дышать и рядом с безумцем, читающим Авторханова по утрам, и рядом со святым, последним отпрыском засыхающего дворянского древа Лобановых-Ртищевых. «Сюда я больше не ездок. Карету мне, карету».
Недавно Абдулов снова сыграл у М. Захарова в «Поминальной молитве» по Шолом-Алейхему. При каждом появлении его нелепого гешефтмахера Менахем-Медла зал заходился в гомерическом хохоте. А он, словно отмахиваясь от этого веселья и с миной страдания на лице, дергал Т. Пельтцер-Берту за рукав: «Ориентируйтесь, мамаша, ориентируйтесь». Сориентируюсь и я, чтобы сделать решающий вывод. Этот актер еще даст нам всем прикурить. Сегодня от него можно ждать любой подножки. Он не тот, за кого себя выдавал. Но и теперь ему не стоит усилий – прийти, увидеть, победить.
Наталья Казьмина
11
Добавить комментарий