Экипаж (1979): материалы

Казьмина Наталья. Леонид Филатов // Спутник кинозрителя. – 1991, № 04. – С. 10-11.

Леонид ФИЛАТОВ

И швец, и жнец, и на дуде игрец. И, оказалось, это все о нем. Известный актер, теперь вот и режиссер, а также поэт, переводчик, пародист, драматург. Можно сопли распустить бахромой, как говорят в его сказке – «Про Федота-стрельца, удалого молодца». А можно посетовать: разбрасывается, мол, потешник. Многостаночников в искусстве я не люблю. Успевают много, а скачут все как-то по верхам. Но для Леонида Филатова я всегда делаю исключение. Мне не то чтобы нравится все, что он делает. Мне нравится, как он к этому относится.

Скептический ум его украшает. Деятельное самолюбие позволяет заниматься всем сразу, но без чванливых претензий. Он вызывает уважение уже тем, что получает удовольствие от дела, которому служит. Трезвая самооценка удерживает его от обычных в актерской среде капризов. Она же помогает ему выглядеть прилично даже в не самых приличных предлагаемых обстоятельствах. К нему не клеятся плохие режиссеры. (Митта, Худяков, Соловьев, Авербах, Шахназаров, Ершов – плохая компания?) К нему не приклеиваются пошлые роли. Его не портят нелепые похвалы, не обижают глупые вопросы. И не роняет он себя банальными на них ответами. Короче, всегда он умудряется быть равным своему незамысловатому, но тяжкому кредо: «блефуя всенародно, потешаясь над толпой, притворяясь кем угодно, – быть всегда самим собой».

Оставаясь собой, он платит за эту удачу звонкой монетой. Актер легендарной Таганки, мастер, профессионал, кинозвезда. А часто ли вы видите его сегодня на киноэкране? Прославился в ролях современных героев, целое десятилетие определял в нашем сознании их облик, стиль, слог, поступок, а от нынешней современности… вроде бы и опешил. Ну не сыграть ему убедительно – хотя бы в силу природного скепсиса – всех этих катал и народных мстителей, мафиози, бомжей, насильников и убийц (Виктор из «Грачей» – все же другая история). И слава богу! Этот флюс на лице отечественного кинематографа должен, не может не рассосаться. А любовь поклонников Филатова есть и останется. Опыт его «гражданского участия» в рязановской ленте под поэтичным названием «Забытая мелодия для флейты» единичен и неудачен. В этой перестроечной побрякушке (как та ложка, что дорога к обеду, а поспела только к ужину) мне дорого лишь одно: щемящее воспоминание героя, этого сухаря-бюрократа, застегнутого на все пуговицы отутюженной тройки, о его светлом музыкантском прошлом.

Люблю смотреть его старые фильмы. Время идет, меняются моды, и ширина брюк, глядишь, уже не та, а в фильмах этих по-прежнему есть и неостывающее чувство, и непреходящий смысл. Даже в первом – »Иванцов, Петров, Сидоров», – где среди непрожеванных разговоров «производственного романа» чистой нотой звучала и звучит история ученого от бога, этого сводного брата Гусева из старых роммовских «Девяти дней одного года». Люблю белоснежную шляпу барона Б.К. из «Избранных». И породистый покой его замка, этой башни из слоновой кости посреди всеобщего хаоса, не уберегшей белого принца от грязного исторического водоворота. Люблю его легкомысленного Скворцова из катастрофического «Экипажа», щеголя и бонвивана, ставшего героем в нужном месте и в нужный час. Как долго вздыхали по нему девочки моего поколения. Люблю его карточного шулера по прозвищу Фанера из крутого вестерна «Кто заплатит за удачу» с его бессмертной фразой, словно пущенной из прошлого в настоящее: «Можно хоть пять минут без классовой борьбы?!» Люблю его Шелапугина, этого чистого бессребреника революции. Не останови его белогвардейская пуля, гнить бы ему в сталинских лагерях. Люблю его пришельца в «Городе Зеро», один взгляд которого во многом определил успех этого странного фильма, – взгляд нормального человека, не способного постичь ни умом, ни молчанием окружающий его тотальный абсурд. Люблю двух его Режиссеров, талантливого и не очень, из худяковской театральной поэмы «Успех» и авербаховской драмы без героев «Голос». Как умели, они объяснили, из какого сора растут стихи… а также спектакли и фильмы. Обожаю его Кима, этого бывшего бегуна и бывшего чемпиона, что «с вечера до полудня» растравляет в себе рану любви, ест себя поедом, ложится костьми, только бы не вышел из сына всадник – человек, ценою собственного успеха, топчущий все живое вокруг. Это неправда, что герои Филатова не умеют любить. Просто они делают это по-своему: мучительно, тайно и скупо, по-мужски.

Леонида Филатова сделали двое. Юрий Любимов и Константин Худяков. Они подарили ему все, что смогли. Любимов дал ему дом – бесшабашную, непотопляемую ни застойными, ни перестроечными волнами Таганку. Он научил его мужеству и личностному самоощущению. Здесь Филатов сыграл свою первую роль – Автора в «Что делать?» Н. Чернышевского. Здесь был он Горацио, Мастером, трифоновскими Дмитриевым из «Обмена» и Неизвестным из «Дома на набережной». Здесь сыграл свою лучшую театральную роль – Сальери в недавнем «Пире во время чумы», – не драму посредственности, но трагедию ума и богохульства. Худяков помножил известность таганковского актера на популярность в кино. Самые интересные роли Филатов сыграл в его фильмах.

Филатов-поэт и пародист празднует сегодня победу. Он стал автором остроумно и изящно изданной книжки «Бродячий театр». Эта книжка нехитра, но, по-моему, именно она дает ключ к актерству Филатова, главное слово в котором – стиль.

Еще немного, и мы узнаем Филатова-режиссера, автора фильма «Сукины дети», фильма, навеянного трагическим изгнанием Любимова с Таганки, Мастера из его Дома. Впрочем, таганковские актеры в фильме не играют, и это умно. Ведь дело в конце концов не только в Таганке, а в типичности тех коллизий и конфликтов, что разыгрывались в ее стенах и отражали общий грех, страх, цинизм и абсурд нашей недавней жизни. Не думаю, что после премьеры этого фильма родится новый режиссер. Я рассуждаю, как эгоистка, – не хочу расставаться с актером Филатовым, все жду, а вдруг он еще сыграет своего заветного Сирано. (И позвольте вам не поверить, Леонид Алексеевич, что вы охладели к этой затее). Просто «Сукиных детей», какими бы они ни были, не мог снять никто другой, кроме него, примерившего на себя маску Лагранжа.

Его героя будут любить с усами и без (обаяние – это вам не фунт изюму), в шляпе и так, в растянутом свитере и хорошо сшитом костюме, улыбающегося или мрачнее тучи, победителя и даже неудачника, любимого женщинами и обожающего их. Просто потому, что он и его герой – личность. И будут ждать от него новых ролей, чтобы выдать ему по первое число, по пушкинской формуле: «Ай да сукин сын!»

НАТАЛЬЯ КАЗЬМИНА

11