Голубой ангел (1930): материалы

Брагинский Александр. Марлен Дитрих, недосягаемая, как миф о Марлен // Искусство кино. – 1992, № 8. – С. 132-138.

Персоналии

Александр Брагинский

Марлен Дитрих, недосягаемая, как миф о Марлен

…Марлен Дитрих умерла в своей квартире в Париже на авеню Монтеня в доме № 12 5 мая 1992 года в 15 часов 20 минут.

Состояние ее здоровья резко ухудшилось в последние полтора месяца жизни. Речь была затруднена, и она не очень отчетливо то по-английски, то по-французски или немецки произносила такие простые слова, как «вода», «суп», «телефон», «носовой платок». «И в течение пяти лет, – рассказал на страницах «Пари-матч» ее внук Пьер, – она никого из родных не впускала к себе в комнату, ни разу из нее не вышла». Это было добровольное затворничество «звезды», которая не хотела, чтобы окружающие видели, как она угасает. Пока она чувствовала себя прилично, Марлен Дитрих, страдая остеопорозом (хрупкостью костей), передвигалась по комнате в кресле на колесах. Распорядок дня у нее был железный: утром она пила чай с лимоном, потом читала газеты и журналы, днем был легкий второй завтрак, по вечерам она смотрела телевизор, а к полуночи неизменно звонила в Нью-Йорк дочери Марии.

Уже не способную возражать, 3 мая ее вынесли из спальни в гостиную и уложили на диван напротив стены, на которой висели фотографии самых дорогих ей людей. Внук приказал выбросить ее старую кровать и заказал новую, более удобную. Но она уже не понадобилась. Пятого днем она попросила соединить ее с дочерью, которая жила в ее старой квартире на Парк-Авеню, и в течение десяти минут молча слушала ее «монолог», как выразился Пьер. Затем устало откинулась на подушки. Жить ей оставалось пару часов. В четвертом часу ее не стало…

Из этой квартиры на авеню Монтеня, что в центре Парижа, поблизости от Елисейских полей, ее тело, обернутое в трехцветный французский флаг, увезли в частный морг. Затем, уже под американским флагом, гроб был погружен на самолет и отправлен в Берлин, и тут, под немецким флагом, предан земле на кладбище Фриденау, рядом с матерью: такова была воля покойной.

Марлен Дитрих могла по праву считать себя дочерью трех народов. В Германии 21 декабря 1901 года она родилась, здесь встретила своего единственного мужа Рудольфа Зибера и родила ему дочь Хайдеде, поменявшую затем имя на Марию, здесь же она стала «звездой», снявшись у Джозефа фон Штернберга в «Голубом ангеле». В США, в Голливуде, она сыграла свои лучшие роли у Штернберга, Любича, Маршалла, Уайлдера, Хичкока. Во Франции она решила жить постоянно после встречи с Жаном Габеном. Но самую большую роль в ее жизни сыграл Штернберг, о котором она написала: «Он был для меня исповедником, критиком, учителем, человеком, выполнявшим все мои желания; он был моим импресарио, он усмирял мою гордыню и приносил мир в мой семейный очаг, он был моим абсолютным патроном».

Она прожила долгую и прекрасную жизнь, она была счастлива и в творчестве, и в любви, и в дружбе. «Пари-матч» получил эксклюзивное право опубликовать некоторые ее фото, дневниковые записи и письма, которые она сама заранее подготовила для публикации и держала в Нью-Йорке, разрешив напечатать их только после своей смерти. Ее любили и были любимы ею писатели Эрнст Хемингуэй и Эрих Мария Ремарк, актеры Жан Габен, Юл Бриннер, Морис Ше-

132

валье, Раф Валлоне, генерал Паттон. Некоторые свои мимолетные увлечения (к примеру, Джеймсом Стюартом) она тщательно скрывала. Публикуя выдержки из дневников и письма, «Пари-матч» меньше всего стремился к сенсации (об увлечениях Марлен Дитрих было известно и прежде). Журнал хотел раскрыть новые грани ее личности, не столько «звезды», сколько человека.

Вот удивительные по силе чувства строки из ее дневника 1941 года, адресованные Жану Габену, вероятно, самой большой любви в ее жизни: «Десять утра. Я думаю о нем. Жан, я люблю тебя. Я могу подарить тебе только свою любовь. Если ты отвергнешь ее, моя жизнь потеряет смысл… Будь ты рядом, я бы могла поцеловать тебя, положить тебе голову на плечо, я бы могла поверить, что ты любишь меня. Ибо если ты меня не любишь, то всему конец. Но только не моей любви. Она с тобой навсегда… Мне нужны твои руки, тепло твоего тела, чтобы жить. Любимый мой ангел, вернись, и только не смей говорить: «…если увидимся».

Когда Жан Габен присоединился к Сражающейся Франции, Марлен по его примеру вступила в ряды американской армии: она разъезжала по фронтам, пела свои песни американским парням, деля с ними фронтовые невзгоды. Ее действия вызывают ярость у руководителей рейха. Они приказывают изловить предательницу и уничтожить. А ведь в Берлине живет ее мать. К тому же она скрывает, что у нее есть сестра, чтобы не осложнять той жизнь в Германии: позже она обнаружит ее полумертвую в лагере Берген-Бельцен и будет трогательно выхаживать. Больше всего Марлен хотела, чтобы «ее мужчине» – Жану Габену – не было стыдно за нее, когда они встретятся в Европе. И они встретились. Узнав, что полк

133

Габена где-то поблизости, она хватает «джип» и несется туда. Узнает его со спины, окликает. Тот оборачивается с характерным габеновским «Oh, merde!», но успевает только обнять Марлен, как звучит команда и его танк скрывается в клубах пыли…

После войны они живут в Париже. Марлен приходится часто ездить в Америку, где живут дочь и внук. Габен пишет ей: «Мне так хочется писать тебе, чтобы рассказывать о своей нежности и о том, как мне одиноко и грустно без тебя».

Жизнь развела их. Но портрет «Жанно» всегда висел в ее гостиной рядом с портретом де Голля.

Несколько лет отнял у нее Юл Бриннер. Вот строчки из его писем: «Я подыхаю от любви к тебе. Увидимся ли мы в пятницу вечером? Господи, как мне тебя не хватает. Куда бы я ни пошел, без тебя это лишено смысла… Когда ты вернешься? Напиши. Это помогает. Я люблю тебя глубоко и спокойно. Мне не хватает тебя всюду. И бывает больно и мерзко». Но Юл Бриннер женат, он много пьет и мучает Марлен. Вот запись в ее дневнике 28 августа 1951 года: «Ужасная ночь. Я знала, что едва он уйдет, я потеряю остатки мужества. Два снотворных. Хандра. Ничего не поделаешь. Он вернулся в полпятого. Мне лучше». Еще запись – через год, 19 июня 1952 года: «Завтракаем. Говорит, что напился. Отвечаю, что тоже много пила (я вернулась в пять утра). Я весела, ибо решила покончить постепенно с этой ситуацией». И действительно, они расходятся.

Итальянский актер Раф Валлоне писал ей: «Марлен, ты можешь находиться, где угодно, все равно ты на своем месте: в моей душе. Всякий раз, когда я ощущаю усталость от окружающей пошлости, ты вносишь в мою жизнь новые силы. И так бывает очень часто. Я с удивлением констатирую это невероятное чувство к тебе – ему никто, кроме дураков, не сумеет дать определение».

Хемингуэй писал ей 13 июля 1950 года с Кубы: «…Я никогда не принимал тебя ни за богиню, ни за шлюху, ни за кинозвезду. Мне не хватает только тебя самой, какая ты есть. Обожаю смотреть тебя в хорошем фильме, но еще больше люблю слушать, как ты поешь. Не смей обзывать себя, например, «мерзкой немкой» или еще чем-то в этом роде. Твои размышления полны благородства. Во время войны, думая о тебе, я радовался, что ты с нами, что твое поведение безупречно… Ты можешь быть кем хочешь и даже сниматься в «техниколоровских» вестернах. Все равно ты останешься моим героем. Люблю тебя, крепко обнимаю и целую…» И опять с Кубы – 12 августа 1952 года: «…Мы сказали друг другу «до свидания», как говорят не понимающие друг друга и не любящие друг друга люди. Мне было худо, но больше всего меня огорчало, что ты была несчастна. Надеюсь, что у тебя все в порядке. Прошу тебя, ты должна знать, что я по-прежнему люблю тебя. Я иногда забываю тебя, как забываю свое сердце, которое тем не менее бьется… Я люблю тебя по-прежнему и восхищаюсь тобой. Мы словно два велогонщика на шестидневной гонке на Зимнем велодроме или в старом Дворце спорта. Мы всегда можем рассчитывать друг на друга, мы верны друг другу и, когда надо, готовы сделать невозможное. Мы выносливы, сильны духом и никогда не теряем «точку скорости» (по-французски.– Ред.), Разница только в том, что ты прекрасна, а я – уродина».

Она пережила их всех…

О ней писали многие. Но редко кому удавалось создать точный словесный портрет – портрет женщины, человека, актрисы. Мне кажется, лучше других это удалось писателю и журналисту Жану Ко, который сегодня часто выступает на страницах «Пари-матч», а 20 апреля 1962 года интервьюировал Марлен Дитрих для еженедельника «Экспресс».

Отправляясь в отель для беседы с актрисой Жан Ко (как и вся Франция) в тот день был под впечатлением известия об аресте генерала Салана, главаря путчистов-оасовцев в Алжире. Войдя, в ее гостиничный номер, он подумал:

«…Что же мне делать с Марлен, когда все мои мысли о генерале Салане?

– Извините меня (говорю я, едва переступив порог) вам вероятно известно об аресте Салана?

– А раз это совсем свежая новость…

– …то вы понимаете мое волнение…

– Ведь так здорово, что арестовали Салана…

Малышка Марлен наверняка думает, что к ней явился престранный интервьюер. Если она вежливый человек, то может подумать «престранный», а если невежливый… Она только что прилетела из Лас-Вегаса (США), не успела перекусить, даже не переоделась, не привела себя в порядок. Несмотря на это, она согласилась принять этого «престранного» типа, который говорит ей о Салане. Кто такой Салан? В кабаре Лас-Вегаса та-

134

кого не знают. На черта он ей сдался, этот Салан! Что нужно этому психу от меня с его Саланом? Послушайте, Салан – это главарь ОАС («Тайная секретная армия».– Ред.). В знак интереса Марлен опускает ресницы. Опершись о кулачок подбородком, она изучает меня. «Ах, вот как!»

– ОАС, – говорю я.

– Ах, вот как…

Несчастная думает: «Либо я отвлеку его, либо сей безумец способен два часа говорить мне о своем таинственном Салане (кто это?), о непонятной ОАС (что это такое?). И она делает рывок:

– Как вам удается совмещать труд журналиста и писателя?

Неглупый вопрос. Поясняю. Первый вираж пройден.

Эта женщина по имени Марлен Дитрих только что приехала из Лас-Вегаса (США).

Ее возраст? Во-первых, у меня нет никакого желания его выяснять, а во-вторых, неохота выдать ее на съедение какой-либо кровожадной читательнице. Следует раз и навсегда понять: Марлен Дитрих в домашних тапочках не существует в такой же мере, как генерал де Голль в ночном колпаке и халате. Марлен Дитрих – это мрак, окутывающий зал, это сноп света, выхватывающий из боковой кулисы что-то в золоте и блестках, в мехах и под вуалью. Пленница света, эта сирена направляется к середине сцены. Она прекрасна, как чудо, как ложь, она красива, как красота…»

Позволю себе оборвать рассказ Жана Ко. Однажды в Париже мне посчастливилось увидеть на экране телевизора запись концерта Марлен Дитрих в лондонском Альберт-холле. Все было именно так, как описывает Жан Ко. В прозрачном платье,

135

облегающем прекрасную фигуру женщины, которой словно не коснулся возраст (злобные ханжи, пытаясь ее опорочить, вопили, что оно – о, Боже – надето прямо на голое тело), она выглядела богиней. А когда начала петь… Надо было видеть чопорных англичан, которые засыпали ее после концерта цветами, а она не поднимала их, только царственно кланялась, выходя снова и снова. Никогда не забуду это! (Кстати, отчего бы нашему телевидению не раздобыть эту пленку и не показать ее нам?)

Но вернемся к рассказу Жана Ко.

«Она поет. Вот что такое Марлен Дитрих. Предмет нападок, грез и лжи, но еще и легенда, волшебство, поэзия, красота, все – и ничего. В остальном же – обычная женщина, бабушка. И эта обыкновенная женщина сидит передо мной, в белом костюме, с тонкими чертами лица, с пленительной манерой скрещивать ноги, ломая лодыжки и заставляя эти ноги с изломанными лодыжками исторгать музыку. Она не принимает задумчивых поз, не хлопает ресницами. Неужто передо мной, живьем, женщина-вамп? Да, в моей памяти. Но здесь, в этой уставленной цветами гостиной, это простой человек, простая женщина, которая, я уверен, вынуждена надевать на себя свой миф, как средневековый рыцарь – турнирные доспехи.

Разве не утомительно быть чудом, мечтой, мифом, явлением? Нет. Она ведет себя, как «человек, делающий свое дело». На ее месте я бы почивал на золотом ложе. Золотом? А американская казна? Она оставляет ей двенадцать центов из каждого доллара. Не может быть! Увы, очень даже может!

– Я только что пела в течение пяти недель в Лас-Вегасе, зарабатывая тридцать тысяч долларов в неделю.

– Это много.

– Все съедают налоги. Чем больше зарабатываешь, тем больше отбирают. Так что в конце концов ничего не получаешь.

– Тогда к чему зарабатывать тридцать тысяч, а не пять? Потому, что есть импресарио, рассчитывающий на свои проценты по самым высоким, естественно, тарифам, есть «бокс-офис», «стендинг», репутация. Иначе нельзя, это ведь Америка, где все взаимосвязано.

– После войны у меня не было ни доллара. Награды были, скажем, за то, что продала на заводах, стройках более чем на два миллиона долларов облигаций военного займа, но ни доллара в кармане.

Однако теперь дела идут. Она не бедна и содержит целую орду Дитрихов, которой, если она все бросит, придется нелегко. Поэтому она продолжает функционировать. Неужели не ради любви к искусству? Не из потребности быть на виду?

– О нет! (Говорит она низким и хрипловатым голосом.) Нет. (Смеется.) Ничуть! Так надо. Такова профессия.

Эта немка, родившаяся в Берлине, продавала во время войны облигации военного займа. Она поднимала дух у американских парней на протяжении всей войны. За заслуги, оказанные Франции, ее наградили орденом Почетного легиона и сфотографировали в военной форме под Триумфальной аркой. «Why?» – как говорят американцы. «Warum?» – спросили бы немцы. «Pourquoi?» – спрашиваю я по-французски.– Почему?

– Потому, что в 1934 году я увидела свастику на корабле, на котором плыла, и решила не возвращаться в Германию.

Выбор был четкий. Она говорит, что всегда наступает момент, когда надо принимать решение.

– Нельзя сказать: «Да, но ведь есть хорошие немцы… да, есть, но…» Нет!

Она вернулась в Германию лишь в 1960 году. На стенах домов ее встретили надписи: «Убирайся вон!», «Предательница!»

Особенно доставалось ей за поддержку Франции и фотографию под Триумфальной аркой. Затем была пресс-конференция в Берлине. Народу набралось много.

– Настоящий Нюрнбергский процесс наоборот. Я отвечала очень спокойно и тихо. Не отступила ни на шаг (она щелкает ногтями). Я почувствовала, что они меня заждались. Я пела в театре. Критика была восторженная. Мэр Берлина Брандт аплодировал стоя. Но зал был неполон.

Скучает ли она по фатерланду? Испытывает ли то, что называется тоской по родине и так красиво звучит на немецком?

– Нисколько.

– Кстати, варум? Почему?

Потому что она столько выстрадала из-за нее, из-за родины, ожесточилась раз и навсегда.

Она улыбается своей прославленной улыбкой. Улыбается самой себе и говорит, что после гастролей в Германии в июне 1960 года самое сильное впечатление на нее произвело посещение… Израиля.

– У меня перехватило горло. Я не могла говорить. Впервые такое случилось. В Иерусалиме я пела больше трех часов. Мой

136

оркестр не знал, как мне аккомпанировать и только отбивал такт: «пум… пум». Поезжайте в Израиль. Хотя бы для того, чтобы увидеть детей, самых трогательных в мире! Это – боги. Да, это я вам говорю! Что ужасно, ужасно, говорит она, так это потерять родной язык.

– Я забыла немецкий, а это ужасно, ужасно, ужасно. Ты словно становишься навсегда калекой.

Она говорит по-английски, ибо живет в Америке. А по-французски – «из любви».

– Вам не было страшно встретиться снова с немецкой публикой?

– Мне никогда не бывает страшно.

– Никогда?

– Я боюсь смерти. Я не испанка и тем не менее очень боюсь смерти.

– Почему?

Она отвечает очень быстро:

– Потому что меня тут больше не будет. Потому что если меня позовут – вот я сейчас тут, и меня все время зовут, – я не смогу откликнуться. Не услышу – меня не будет.

Ей было страшно на войне. Но не вначале.

– Сначала мне казалось, что стреляем все время мы. Потом я убедилась, что это не всегда так.

На сцене ей никогда не бывает страшно.

– Совсем?

– Совсем. Если я в себе уверена, то ничего не боюсь. А если не уверена, то просто не выступаю. Это ведь профессия. Надо работать, готовиться, уставать. Тогда ты в себе уверена.

– Вы настолько уверены в себе?

– Не в себе. В своей профессии, в том, что должна сейчас сделать. Я… реалистка.

Я говорю ей, что народ – это чудовище, он обожает наблюдать, как его укротитель сдается. Публика любит, чтобы ее боялись – до дрожи.

– Да нет, не чудовище. Им просто нравится выглядеть так. Они приходят не для того, чтобы ненавидеть. Но им надо дать то, что они хотят иметь. Сделать то, что они хотят. Их нельзя разочаровывать… Скажем, мне удобнее петь в черном платье и в туфлях на низком каблуке. Но они хотят видеть меня иной. Что делать? Приходится отказываться от черного платья. Начинаются примерки, требуется терпение, ночные репетиции, пробы с меховым манто, которое весит тонну. Не могу же я сказать: «Кушайте, что дают». Вместо этого я им говорю: «Берите то, что вам нравится». Вот в чем секрет.

Да, в этом весь секрет. Она любит Париж

больше других городов мира. Концерт в Париже – это каждый раз боевое крещение. Она прилетела из Лас-Вегаса, а Лас-Вегас это совсем не то, что о нем думают. Это очень спокойное, благоразумное местечко, очень милое и весьма буржуазное.

– А я-то считал, что туда ездят, чтобы развестись или прокутить деньги.

– Ничуть. Там полно семей, приехавших на отдых.

– И что же эти семьи там делают?

– Играют в гольф, в карты, плавают в бассейнах… Развлекаются, отдыхают на воле. Очень буржуазно.

В этот день на Марлен Дитрих белый костюм с маленькой красной розеткой ордена Почетного легиона. На ногах белые туфли, у нее белокурые, как пшеница, волосы. На меня смотрят самые голубые в мире немецкие глаза. Она говорит на нашем языке с легким американским акцентом. После Парижа ей предстоит выступать в Швеции и Мексике. Она советует мне съездить в Израиль, и в ее огромном «люксе» есть где-то кладбище чемоданов».

Превосходный портрет! Жан Ко – мастер своего дела.

Франсуа Шале, который решил в январском номере журнала «Фигаро магазин» за 1992 год рассказать о Марлен Дитрих, поступает иначе. Для него повод – девяностолетие Марлен («Говорят, что она отпраздновала свой день рождения», – пишет он). По мнению Шале, «голубые ангелы никогда не стареют». На интервью он не рассчитывает, а потому берет книгу мемуаров актрисы и вышивает по этой глади свои узоры. Что же привлекает внимание журналиста? Довольно безжалостные характеристики, которые Марлен Дитрих дает столпам Голливуда. Чаплина она называет «невыносимым эгоистом», Гари Куперу присваивает прозвище «односложный актер», о Шарле Буайе пишет, что он был настолько озабочен своим профилем, что ему было наплевать, кто подает ему реплики. О Кларке Гейбле, Эрроле Флинне, Роберте Тейлоре пишет, что они отличались «удручающим отсутствием культуры», как и «ничтожество Кэри Грант». Она вздыхает, когда ее спрашивают про Рэя Милланда: «Мне повезло, что я не встретила худшего партнера».

Зато те, кого Марлен Дитрих любит, – замечает Шале (называя генерала де Голля, изобретателя пенициллина Флеминга, режиссера Штернберга, актеров Жан-Пьера Омона, Жана Маре, Кэтрин Хепберн, Пиаф, Симону Синьоре) – имеют право на ее безоговорочную симпатию и верность.

137

«По правде говоря, – пишет Шале, – культура интересовала ее больше, чем кино. В жизни ее промелькнул Ремарк, последние минуты которого прошли на ее глазах. Она отдала бы все фильмы мира за возможность пообщаться с Рильке, была хорошо знакома с книгами Шопенгауэра. Об Орсоне Уэллсе она скажет: «Прежде чем произнести его имя, надо перекреститься». (Говорят, она очень жалела, что не присутствовала при шуточной драке, которую затеяли в одной из лож во время корриды в Испании Уэллс и Хемингуэй.) Марлен не скрывала гнева, видя, с каким презрением был встречен фильм Уэллса «Печать зла», в котором она снялась в небольшой роли. Естественно, кумушки Голливуда станут обвинять ее в совращении малолетних: Орсон был моложе ее на четырнадцать лет. Хемингуэй давал ей на прочтение свои рукописи. Они встретились на теплоходе, где ее хотели посадить за стол тринадцатой. Она была в замешательстве, когда услышала за собой голос: «Садитесь, мадам, я буду четырнадцатым».

Франсуа Шале пишет, что если бы она снялась в фильме Марселя Карне «Врата ночи» (1946), то стала бы первой исполнительницей «Опавших листьев». Марлен Дитрих считала, что не имеет права сниматься в этом фильме об оккупированном Париже со своим «нацистским акцентом» – парижанам, мол, он и так успел изрядно опротиветь. Вместо нее песню спел Ив Монтан (увы, не украсив картину. И можно. только представить себе, какой великолепной парой были бы они с Габеном!).

«Когда думаешь о Марлен Дитрих, – заключает Шале, – кажется, что больше всего подходит слово «легенда», хотя она не приемлет его по отношению к себе. Но все равно ей не ускользнуть от этого определения. Ибо иначе как легендой, в которой мечта стала воплощением вечности, жизнь ее не назовешь».

Эти слова Марлен Дитрих, много читавшая в последние годы, не могла не заметить: вероятно, она улыбнулась с присущим ей чувством самоиронии.

«Говорят, что по-немецки «дитрих» значит «отмычка». В таком случае Марлен заслужила эту фамилию, ибо, сделав из своей жизни образец красоты, ума, человеческого тепла, она легко открывала человеческие сердца для тех чувств, к которым испытывала ностальгию и которые раздавала с такой щедростью. И последнюю дверь она открыла с тем же спокойствием, с той же улыбкой. Можно не сомневаться, что Марлен Дитрих, как обычно, не испытала при этом страха».

Жан Кокто говорил, что сочетание «Марлен Дитрих» начинается, как ласка, а кончается, как удар хлыстом.

Может быть… Но это сочетание останется навсегда в истории мирового кино, театра, эстрады. Как один из последних мифов великой и навсегда ушедшей эпохи…

138

Богданович Питер. Мисс Дитрих едет в Денвер // Искусство кино. – 1992, № 8. – С. 138-143.

Питер Богданович

Мисс Дитрих едет в Денвер

– Ваши места займет Марлен Дитрих, – запыхавшись, выпалил ассистент режиссера. – Вы ведь не будете возражать, правда? Она привыкла сидеть в первом ряду справа. Ваших ребят посадят подальше.

Мы с Райаном О’Нилом и съемочной группой «Бумажной луны» улетали из международного аэропорта в Лос-Анджелесе на съемки в Канзас. Я ответил, что мы, конечно, не возражаем.

– А что, Марлен Дитрих летит нашим самолетом в Канзас? – спросил Райан.

Нет, оказалось, что она направляется в Денвер (у нас там была пересадка), чтобы дать шесть концертов в зале «Аудиториум». Трудно было поверить своим глазам, увидев ее сидящей напротив нас возле пропускной калитки. Она была вся в белом – широкополая шляпа, брюки, блузка, жакет – и выгля-

_______
Из книги американского кинорежиссера Питера Богдановича «Срезки времени». («Pieces Of Time. Peter Bogdanovich On the Movies», N. Y., 1973, p. 492).

138

дела великолепно, несмотря на легкую усталость и озабоченность, вызванную чрезмерным оживлением, царившим в нашей компании.

Мы подошли выразить ей свое почтение. Я представился. Райан сказал: «Хелло, мисс Дитрих, я Райан О’Нил. «Историю любви» помните?» И он широко улыбнулся.

– Да, – ответила она. – Но фильм я не смотрела. Я слишком люблю эту книжку. Я из-за этого и «Крестного отца» не стала смотреть. Тем более что Брандо слишком медлителен для этой роли; что бы им пригласить Эдди Робинсона!

Я был знаком кое с кем из тех, кто работал с ней и любил ее, и чтобы поддержать разговор, упомянул некоторые имена. Но это не помогло делу – она пожаловалась на холод, и мы разошлись. «По-моему, мы были на высоте», – сказал Райан. Я был другого мнения.

В очереди за багажом она оказалась прямо за нами. Мы предприняли новую попытку ввязаться в беседу. На этот раз она смилостивилась.

– Я смотрела «Последний киносеанс», – сказала она мне. – И все время думала, что если еще кто-нибудь начнет медленно раздеваться, я взбешусь.

– А «В чем дело, доктор?» вы видели? – спросил Райан. – Это мы вместе делали. – Да, видела, – ответила она и больше не добавила ни слова. Я решил сменить тему и сказал, что недавно посмотрел пару ее старых картин – «Ангела» Любича и «Марокко» фон Штернберга. При упоминании перво-

139

го она сделала гримаску, а про второй заметила, что «сегодня он кажется слишком замедленным». Я сказал, что, видимо, Штернберг так его и задумывал – он сам мне это говорил. «Да нет же, – возразила она. – Он хотел, чтобы я двигалась помедленнее. А на «Голубом ангеле» Яннингс был для него слишком медлителен». Контролер особенно придирчиво проверял ее багаж, и это ее явно расстроило. «Такого со мной с самой войны не случалось».

В самолете она вместе со своей блондинкой-компаньонкой устроилась напротив нас и, кажется, на этот раз решила, что мы неплохие ребята. Почти весь полет она провела, сидя на коленях в кресле и обняв руками спинку лицом к нам. Теперь она была необыкновенно хороша. Оживленная, помолодевшая, искренняя, обаятельная, сексапильная, по-детски мило картавившая, словом – блестящая.

Я сказал, что в который раз безуспешно пытаюсь бросить курить. «Ни в коем случае! – сказала она. – Я бросила десять лет назад и с тех пор чувствую себя несчастной. Раньше я не пила – теперь пью. Когда я курила, никогда не кашляла – теперь я кашляю. Не бросайте – вы растолстеете, а вы ведь этого не хотите!»

Мы заговорили о фильмах, в которых она снималась, и о режиссерах, с которыми она работала. Вскоре выяснилось, что я видел множество ее картин. «Откуда вы так много обо мне знаете?»

– Я считаю вас волшебной актрисой, которая к тому же работала со многими замечательными режиссерами.

– Ну нет, – с сомнением протянула она. – Я работала только с двумя великими. Фон Штернбергом и Билли Уайлдером.

– А как же Орсон Уэллс?

– О да, конечно, и с Орсоном.

Мне показалось, что на нее не произвели особого впечатления ни Любич, ни Хичкок, ни Фриц Ланг, ни Рауль Уолш, ни Тэй Гарнет, ни Рене Клер, ни Фрэнк Борзэдж. Ее удивило, что мне нравилось «Ранчо с дурной славой» Ланга, «Мужская сила» Уолша, и совсем смутила моя нежность к «Ангелу». Я где-то вычитал, что ее любимой ролью была Таня в «Прикосновении зла» Уэллса.

– Вы и теперь так думаете? – спросил я.

– Да. Я там была великолепна. Мне кажется, мне ни разу больше не довелось произнести в кино ничего подобного моей финальной фразе в этом фильме: «Он был человеком, вот и все, а какое имеет значение, что говорят о людях?»

Ну разве это было не хорошо? Не знаю, почему мне это так удалось. И я так хорошо выглядела в черном парике. Он принадлежал Элизабет Тейлор. Вы знаете, этой роли сначала не было в сценарии, но Орсон позвонил и сказал мне, что хочет, чтобы я сыграла цыганку в приграничном городке, и вот я пошла на студию «Парамаунт» и нашла там парик. Это вообще было очень забавно, потому что, знаете, я была без ума от Орсона – в сороковые годы, когда он был женат на Рите Хейуорт. Когда он снимал – это был чудодейственный акт, – я была от него без ума, и мы были большими друзьями, но не более того… Потому что Орсону не нравятся блондинки. Он предпочитает смуглянок. И когда он неожиданно увидел меня в черном парике, он как бы увидел меня по-новому. Да Марлен ли это?

– Он снимал вас с откровенной любовью.

– Да, я никогда не была так хороша на экране.

– Ноги у вас были замечательные, – вставил Райан.

– Ах, да – замечательные! – она расплылась в улыбке. – Великолепные бедра! – и она хлопнула себя по бедру.

– Иногда я вижу их во сне и просыпаюсь в слезах.

– Я тоже, – сказала она.

Я спросил, не огорчила ли ее язвительная автобиографическая книга фон Штернберга «Праздник в китайской прачечной», где было написано, что это он ее создал, и намекалось, что без него она бы просто не состоялась. (Он сказал мне однажды: «Я – это мисс Дитрих, а мисс Дитрих – это я».)

Она поджала губы, слегка приподняла брови.

– Нет, я не огорчилась, потому что это правда. Ведь я делала именно то, о чем он просил. Помню, мы снимали эпизод «Марокко» с Гари Купером. Он попросил меня подойти к двери, повернуться и сказать что-то вроде: «Подожди меня», а потом выйти. Штернберг сказал буквально следующее: «Подойди к двери, повернись, сосчитай до десяти, скажи свою фразу и уходи». Я сделала все в точности, а он рассердился. «Если у тебя не хватает ума считать медленно, считай до двадцати пяти». Мы повторили сцену. По-моему, мы повторяли ее раз сорок, пока я не стала считать до пятидесяти. Мне все это было непонятно. Я злилась. А на премьере «Марокко» у Граумана в «Китайском театре» (это имя она произнесла с едва заметной насмешкой), когда подошел этот эпизод и я после паузы сказала свою фразу, публика разразилась аплодисментами. Фон Штернберг знал, что именно этого люди

140

и ждали, – он заставил их ждать этих слов, и они прозвучали.

Я спросил, как они ладили с Купером.

– Ой, они друг друга не любили. Знаете, Штернберг терпеть не мог, если я смотрела на партнера снизу вверх. Это приводило его в ярость. А Купер был высокого роста. И как вам известно, о Джо такого не скажешь. Я по глупости тогда ни о чем не догадывалась – о такого рода ревности.

Она покачала головой, сокрушаясь о своем недомыслии.

Какой из серии фильмов Штернберга был ее любимым?

– «Дьявол – это женщина», он сам тогда снимал – ну разве не очаровательно получилось? К сожалению, фильм провалился, и после этого мы вместе уже не работали. Но мне он нравится.

– Я слыхал, вы отличная повариха, – сказал Райан.

– Да, я великая повариха.

– Когда же вы успели научиться этому искусству?

– Когда я приехала в Америку, мне сразу сказали, что еда здесь отвратительная – и это было правдой. Если кто-нибудь из американцев скажет вам, что отлично отобедал, значит, ему удалось съесть заурядный бифштекс. Так что пришлось учиться готовить. Мистер фон Штернберг любил хорошо поесть, знаете ли. Так что с утра я приходила на студию и выполняла его команды, а потом возвращалась домой и стряпала.

Я упомянул «Песнь песней» – первую американскую картину, где она снималась не у Штернберга, и добавил, что мне она не очень понравилась. Моя собеседница согласилась со мной. «Это произошло, когда студия «Парамаунт» хотела нас разлучить. Дирекция настояла, чтобы я снялась у другого режиссера. Джо сам его выбрал – Мамуляна, который поставил «Аплодисменты» – вполне хороший фильм. Но на этот раз он сработал паршиво. Ежедневно, перед каждым дублем я просила звукооператора убавить большой микрофон и специально для этих студийных заправил проговаривала слова, которые они должны были услышать, отсматривая материал: «О, Иосиф, для чего ты оставил меня!»

На следующий день в Канзасе, в моей комнате в мотеле раздался телефонный звонок. Это была Марлен. «Я вас нашла». Она произнесла эти слова своим низким бархатным голосом. Это было прелестно и волнующе. Мы не сказали ей, где остановимся, и ей, должно быть, пришлось потрудиться, отыскивая наш след. «Вчера, когда я пришла в отель, – сказала она, – я по вас заскучала».

– И я тоже. Как вы там?

Она рассказала мне о пресс-конференции в аэропорту после нашего отъезда. «Боюсь, я не очень им угодила – но сами виноваты, задавали дурацкие вопросы. Одна старуха – нет, правда, старуха, старше меня – спросила: а как вы собираетесь провести остаток жизни? Я ответила: «А как вы собираетесь доживать свои дни?»

Мы разговаривали с ней несколько раз в течение недели, и она прислала мне пару теплых и остроумных записок в ответ на мою поздравительную телеграмму по случаю ее премьерного концерта и цветы. По поводу своих выступлений в Денвере она написала: «Пела я прекрасно, но вряд ли это было необходимо… Освещение было ужасное! Никакого оборудования. Что за убогий край!»

– А как рецензии? – спросил я по телефону.

– Ах, как обычно: «легенда» и прочая мура, в общем, все в порядке.

В субботу мы с Райаном и еще шестеро из нашей группы вылетели в Денвер на одну ночь, чтобы увидеть ее шоу. Мне никогда не приходилось видеть столь завораживающего сольного представления. Она спела двадцать песен, и каждая была как одноактная пьеса, уникальная история, всякий раз рассказанная как бы другим человеком, по-своему аранжированная и необыкновенно точно срежиссированная. Никто бы не смог лучше ее властвовать над публикой. «Я оптимистка, – сказала она им, – вот почему я здесь в Денвере». Они полюбили ее. Да и как бы они смогли не полюбить! Кто вообще смог бы не влюбиться в нее?

Все, что она делает, она делает в совершенстве: в ее концерте не было ни единого недодуманного жеста, ни одной не доведенной до конца мысли. Когда она говорит о Штернберге, это значит, что в этот момент она действительно задумывается о нем. И она не повторяется. Она экономна в каждом своем движении, она просто стоит на сцене и играет для каждого из сидящих в зале. Тщательно отрепетированное рождается на сцене как откровение, как будто впервые: она великая лицедейка, очень театральная и невероятно утонченная.

Она вырывается за рамки материала. Будь то легкий старый напев вроде «Мне нечего дать тебе, кроме любви, крошка» или «Мои голубые небеса», тяжеловесная немецкая песня о любви «Песенка спета»

или французская «Жизнь в розовом цвете»,

141

всему она придает налет аристократизма, но никогда не обнаруживает своей снисходительности. Она переиначивает песню Шарля Трене «Жаль, что ты не любишь», называя ее «любовной песенкой, обращенной к ребенку», и поет ее именно так. Вряд ли кто-нибудь отважится теперь спеть «Самую ленивую девчонку в городке» Кола Портера – эта песня навсегда принадлежит ей. Так же, как «Лола» и «Влюбиться вновь». Она, дурачась, исполняет «Парни на задворках» из фильма «Дестри снова в седле», но у нее это получается очаровательно. Исполненный по-немецки «Джонни» превращается в настоящую эротическую песенку. Народную песню «Прочь от моего окна» никогда не пели с такой страстью, а «Куда делись все цветы» в ее руках становится не просто антивоенной ламентацией, а трагическим обвинением всем нам. Рефрен другой пацифистской песни «Война окончена – кажется, мы победили», написанной в Австралии, звучал в ее устах каждый раз с новым и все более глубоким смыслом.

Конечно, она воочию видела вторую мировую войну, три года развлекала солдат, и все это нашло отзвук в ее словах, прозвучавших перед «Лили Марлен», когда она просто перечисляла те страны, где пела эту песню во время войны. Это напомнило мне слова Хемингуэя из «Прощай, оружие!»: «Было много таких слов, которые уже противно было слушать, и в конце концов только названия мест сохранили достоинство. Некоторые номера тоже сохранили его, и некоторые даты, и только их и названия мест можно было еще произносить с каким-то значением. Абстрактные слова, такие, как «слава», «подвиг», «доблесть» или «святыня», были непристойны рядом с конкретными названиями деревень, номерами дорог, названиями рек, номерами полков и датами»¹. И то же самое донесла до нас Марлен, когда сказала: «Африка, Сицилия, Италия, Гренландия, Исландия, Франция, Бельгия и Голландия, Германия, Чехословакия», – каждое из этих названий таило в себе нерассказанную историю того, что видела она, того, что видели солдаты, которым она пела. И ты вдруг с особой ясностью начинал понимать то, что Хемингуэй написал о ней самой; начинал сознавать, что и те самые солдаты понимали это, когда она пела. «Если бы у нее не было ничего, кроме ее голоса, она все равно разбила бы вам сердце.

_______
1 Перевод Е. Калашниковой.

142

Но у нее есть это прекрасное тело и вечная живость ее лица. И потому неважно, что ваше сердце разбито – она исцелит его».

После представления, еще на сцене, она заметила, что все музыканты и техобслуга приступили к выпивке, и поблагодарила каждого лично. Она особенно выделила местного звукооператора. Этот невысокий средних лет мужчина робко подошел к ней попрощаться, а она обняла его и нежно поцеловала, совсем не так, как это принято где-нибудь в Колорадо. Бедняга совсем смутился от свалившегося на него счастья и не смог выдавить из себя ни слова, пока Марлен, привлекшая его к себе, говорила, что нигде на гастролях ей так хорошо не ставили звук. Он ушел домой с блестящими от слез глазами и идиотской улыбкой – самый счастливый человек во всем Денвере.

В полутемной гримерной ее помощники паковали вещи. «Люблю последний концерт, – сказала она, – можно наконец позвонить и отменить страховку». Она отпила шампанского и взяла с гримерного столика единственную стоящую там фотографию с треснувшим стеклом. На ней был изображен Хемингуэй; надпись гласила: «Моему любимому бошу». Она обратилась к снимку: «Ну что, папа, поехали, пора опять паковаться, а? Ну ладно, в путь так в путь». И поцеловала его. Потом с гордостью показала мне пару балетных туфель, подаренных ей труппой Большого театра, на одной из которых был начертан привет по-русски, и пучок шотландского вереска в пластиковом пакете – на счастье. «Если его носить с собой, будешь возвращаться в эти места». И еще черную набитую опилками куклу, которую она очень осторожно взяла в руки: «Помнишь – это из «Голубого ангела»?

Потом мы ужинали в ресторане «Трейдер Вик»; она рассказывала всякие истории, понемногу отходя после трудного дня. Райана она назвала «белокурым принцем мечты» и пообещала обязательно посмотреть «Историю любви». На следующее утро она спустилась в холл гостиницы, чтобы проводить нас, и стояла в дверях, одетая в брюки и рубашку, с кепочкой на голове, глядя нам вслед.

Прощаясь, она протянула мне конверт. В нем было два листочка фирменной почтовой бумаги. На одном из них она написала по-немецки слова Гёте, а на другом – собственный их перевод: «Ах, в давно прошедшие года ты была сестрой моей или женой». Как и ты, дорогая Марлен, – для каждого из нас.

1973, январь

Перевод с английского Нины Цыркун

143

Краснова Рена. Марлен Дитрих. Загадочный ангел кино // Видео-Асс Премьер. – 1995, № 30. – С. 97-99.

Марлен Дитрих. Загадочный ангел кино

Марлен Дитрих олицетворяет тот период кино, когда оно еще не превратилось в «киношку», а было синонимом всего романтического, возвышенного, почти религиозного. Уже ушло в прошлое его родовое название – «иллюзион», но сохранялось отношение зрителей к нему, как миру волшебных грез, обольстительных иллюзий.

Перелистывая книги по истории кино 30-50-х годов, то и дело наталкиваешься на слово glamour: по-английски – чары, волшебство, очарование. И все же «глеймор» непереводим, его легче почувствовать в живом олицетворении, каковым была Марлен Дитрих, долгое время – главная чаровница Голливуда.

Она появилась в Америке в 1930 году, вскоре после своего триумфального выступления в фильме Джозефа фон Штернберга «Голубой ангел», в котором исполнила роль певички Лолы-Лолы, сведшей с ума школьного тирана Иммануила Рата. (Фильм был снят в Германии в 1930 году на знаменитой студии «УФА», став первой звуковой лентой немецкого кино.)

Одна лишь сюжетная сценка: портовый кабачок, в стенах его появляется Рат, ханжа-придира, чрезмерно пекущийся о нравственности своих великовозрастных учеников и. главным образом, учениц. Но вот он видит Лолу и сам попашет во власть чар певички. Oна сидит, нога на ногу, на заставленной реквизитом сцене Черный шелковый цилиндр поверх копны кудрей. Черные шелковые чулки, стройные ноги, изящные тонкие щиколотки. Из-под короткой туники – белое кружево панталон. Лола пресыщенно оглядывает зал и – вот он, еще один домогатель. Упитанный бюргер – уставился, словно съесть хочет! В ответ – Лолин безмятежный, отсутствующий взгляд. И это лишь усиливает магнетизм ее тела и голоса: воинствующий пуританин Рат (а это он) не в силах противиться ее чарам. Так же, как и зрители, – они просто стонали от восторга, глядя на пышущую здоровьем и обаянием молодости красотку. Ну, а песням Фридриха Холлендера, которые задорно распевала Дитрих, была суждена долгая эстрадная жизнь.

Когда фон Штернберг показал этот фильм в Америке, владельцы «Парамаунта» тут же вознамерились заключить с актрисой контракт. Что и было сделано в кратчайшие сроки. Однако, прежде чем выпустить Дитрих на площадку, голливудские специалисты по глеймору основательно потрудились над ее внешностью. Новый облик актрисы, явленный зрителям в фильме «Марокко» (1930). поразил всех – и видевших ее прежде, и увидевших впервые. Волна платиновых волос, тонкие полукружья взметнувшихся бровей, таинственное мерцание глаз, аристократически впалые щеки придавали лицу Марлен выражение загадочной скорби и удивления. А лучики света, испускаемые осыпавшими девушку жемчугами, делали сияние ее красоты уже совершенно неотразимым.

Но не только красота привлекала

97

внимание к Дитрих. В не меньшей степени – дух свободы и независимости, который окружал ее. Как-то фон Штернберг обронил загадочную фразу: «Когда я впервые увидел фотографию Дитрих, она показалась мне мужчиной. переодетым женщиной». Позднее это утверждение породило множество подозрений в лесбийских наклонностях актрисы. особенно усилившихся после выхода книги ее дочери, Марии Ривы, «Моя мать Марлен». И действительно, при том, что Дитрих считалась одной из самых обольстительных женщин Голливуда, способной взмахом ресниц пленить мужское сердце, в ней чувствовалось что-то мужское, «повелительное», агрессивное. Тонко подмеченное Штернбергам, оно потом сознательно подчеркивалось деталями мужского гардероба, используемыми в костюме Марлен –  фрак, монокль, цилиндр, баскские береты, пилотка и даже папаха, которую в фильме «Распутная императрица» Дитрих лихо водружала на свои льняные волосы. Ну. а что касается брюк, то здесь Дитрих произвела настоящую революцию в женской моде, сделав их не только атрибутом своего сценического, но и повседневного облика. И это были не только попытки изменять моду, повлиять на нее, но весьма рискованная для тех лет игра с сексуальными символами. Как утверждал английский критик Кеннет Тайней, хорошо знавший актрису, она олицетворяла «секс без признаков пола, производя одинаковое эротическое воздействие как на мужчин, так и на женщин».

Своеобразный (точнее говоря, эпатирующий) эротизм актрисы наглядно представлен и в первом ее американском фильме –  «Марокко», где Дитрих вновь исполнила роль певицы. Ее героиня, Эми Джолли, одетая во фрак и атласный цилиндр, прохаживается по сцене, посылая залу многообещающие улыбки. (Как казалось зрителям – каждому из них – ей, ему – лично!) Вот ее приглашают к столику, она выпивает бокал шампанского, с вызовом оглядывая собравшихся. Бесцеремонно забирает у сипящей женщины цветок, томно прижимает его ко рту и, вдруг склонившись, прямо в губы целует ту, что в этот миг, похоже, рассталась не только с цветком. По залу прокатывается ропот, нимало не смущающий героиню Дитрих. На обратном пути к сцене Эми Джолли замечает обаяшку-легионера и бросает похищенный цветок ему. На публику тех лет этот эпизод производил такое же (а, скорее, еще более ошеломительное) впечатление, какое сегодня производят наиболее рискованные сцены из фильмов с участием Мадонны. Фон Штернберг признавался, что мораль американского общества не позволяла ему развить эту тему до конца. Но и намеков было достаточно, чтобы представить его героиню как женщину опасную, свободно распоряжающуюся своими чувствами, безоглядно попирающую нормы общественной морали. В дальнейшем фон Штернберг и Дитрих сняли еще пять фильмов («Обесчещенная», 1931; «Белокурая Венера», 1932; «Шанхайский экспресс», 1932; «Дьявол – это женщина», 1935). Особенно близко к реализации мифа о Дитрих, как об опасной, отвергающей власть мужчин женщине, фон Штернберг подошел в фильме с красноречивым названием «Дьявол – это женщина». Эта лента окончательно подорвала репутацию режиссера в Голливуде, и он был вынужден покинуть студию. Однако Дитрих не только не исчезла с голливудского экрана, но ее звезда засияла еще ярче. Даже когда актрисе было нечего играть, за нее «работал» глеймор. Люди шли в кинотеатры, чтобы насладиться блеском красоты, изяществом костюмов, игрой драгоценностей. Порой глей мора было даже слишком много. И тогда героини Дитрих выглядели. как особы королевской крови, хотя, как правило, были заурядными певичками из многочисленна кабаре, разбросанных по свету. Всех превзошла Бижу из фильма «Семь грехов» (1940). Костюмы, созданные для этой героини голливудским модельером Ирэн, могли стать сенсаций любого парижского показа мод.

Одним словом, недоброжелатели актрисы были посрамлены: и без Штернберга она продолжала оставаться од ной из самых примечательных фигур Голливуда 30-х годов. Мрачноватость натуры фон Штернберга подавляла природную веселость актрисы, ее бесспорно комедийный талант и необыкновенную витальность. Лучшими работами Марлен стали фильмы с ярко выраженным комедийным началом. Например, комедия «Желание» (1936), в которой она исполнила роль находчивой авантюристки Мадлен де Бопре, промышляющей воровством драгоценностей. Еще больше запомнилась картина «Дестри снова в седле» {1939). вошедшая в историю кино своей знаменитой потасовкой, в которой невысокая. юркая Дитрих вела себя как дикая кошка и одерживала верх над своей рослой соперницей. И хотя за образом Френчи не стояло больших обобщений, он позволил актрисе темпераментно и драматично выразить мысль о благородстве женской души, о чистоте самых грешных ее героинь.

На рубеже 30-40-х годов Дитрих стала одной из самых высокооплачиваемых звезд мирового кино. образцом, которому подражали тысячи женщин. Копировались ее прически, грим, драгоценности. Слава Дитрих докатилась, наконец, и до Германии. В 1937 году она получила от Геббельса приглашение вернуться на родину и занять престол «королевы немецкой киноиндустрии». Нацистское предложение было с гневом отвергнуто, и в 1939 году Марлен Дитрих приняла американское гражданство, а во время второй мировой войны в составе труппы фронтовых артистов побывала на всех фронтах, где сражались американцы. Окончание войны застало ее в Чехословакии. Она была награждена американской медалью свободы и французскими орденами – «Кавалер почетного легиона» и «Офицер почетного легиона».

В 1947 году Дитрих вернулась в Америку. Теперь ей больше доставались второстепенные, а то и эпизодические роли. Однако без этого периода творчества представление о ней как об актрисе было бы неполным. Необыкновенно ярким оказалось ее выступление в «черной» комедии Билли Уайдлера «Заграничная интрижка» (1948). Сначала Дитрих наотрез отказалась от роли любовницы нацистского бонзы, старающейся приспособиться к новой послевоенной реальности. Но участие в фильме Фридриха Холлендера подкупило актрису. И он не обманул ее надежд, написав несколько песен, которые и поныне звучат с эстрады. Эрика фон Шлютоф в исполнении Дитрих стала самим духом поверженного Берлина, готового возродиться любой ценой. Посетители кабаре «Лорелей» – в основном русские и американские офицеры – восхищаются Эрикой и готовы в любую минуту встать на ее защиту, потому что не могут жить без ее песен с их горькой иронией и искренней патетикой.

Фильм наглядно продемонстрировал, что глеймор Дитрих, несмотря на тяжелые военные годы, неиссякаем. Ее фигура отличалась гибкостью, а знаменитые ноги сохранили стройность и потому показывались зрителям во всей красе. Марлен проявила к своей героине немало снисходительности, сделав особый акцент на неистребимости ее духа.

Иные краски использовала она в картине «Нюрнбергский процесс» (1961), где исполнила роль вдовы фашистского генерала, так и не смирившейся с поражением, выпавшим на долю Германии. Актриса уже не щадит свою героиню, обнажая фанатизм и приверженность нацистской идеологии, тщательно скрываемые за утонченной оболочкой и изящными манерами.

Участие во фронтовой актерской труппе сформировало Дитрих как эстрадную артистку. Зрительные залы, заполненные людьми, возбужда-

98

ли ее, давали новые силы. Вспомним фильмы «Дестри снова в седле», «Семь грехов» или «Заграничную интрижку». Марлен буквально расцветала, стоило ей оказаться среди зрителей, в самой гуще толпы. Режиссеры, поручавшие актрисе камерные роли, заведомо делали ошибку, ибо ее игра становилась однообразной и монотонной («Ангел», 1937: «Рыцарь без лат», 1957; «Питсбург», 1942; «Страх сцены», 1950 и др.). Она нуждалась в зрителях, которые служили для нее мощным катализатором творческой энергии. Так что желание Дитрих начать карьеру эстрадной певицы было закономерным. Дебют в этом качестве состоялся в 1953 году в Лас-Вегасе. Костяк репертуара – песни из фильмов «Голубой ангел», «Марокко», «Дьявол – это женщина», «Заграничная интрижка». Пела она и солдатский шлягер «Лили Марлен», а также современные песни «Куда исчезли все цветы». «Ответ знает только ветер». Со своим шоу Дитрих объехала все континенты, и везде ей сопутствовал громкий успех. В 1964 она побывала на гастролях и в нашей стране, дав возможность некоторым счастливчикам насладиться ее знаменитым глеймором.

Чем больше Дитрих колесила по свету, тем реже появлялась в Голливуде. Роли в кино становились все меньше, но это не лишало их художественного воздействия. Наглядным примером служит история с картиной «Печать зла» (1958) Орсона Уэллса Роль была столь незначительной, что режиссер позволил Марлен самой подобрать себе костюм. А когда на следующий день она явилась на съемочную площадку в иссиня-черном парике, – попросту не узнал ее. Съемки продолжались всего один день, но, просмотрев материал, Уэллс не смог скрыть восхищения. Благодаря Дитрих фигура гадалки, живущей на заброшенном ранчо где-то на границе между США и Мексикой, выросла до философского образа современной Пифии, пытающейся уберечь героя от неблаговидных поступков. Главную роль сыграл сам Уэллс, однако фильм он завершил эпизодом с Марлен. Став свидетельницей агонии героя, она уходит в ночь, произнося загадочную фразу: «Он был необычным человека». Но какое это имеет значение, – что один сказал о другом?»

Марлен Дитрих оставалась на эстраде вплоть до 1975 года, пока тяжелая травма ноги, полученная на гастролях в Австралии, не закрыла перед ней дверь на сцену. А после еще одного сложного перелома ноги в 79-м, она уже не мала передвигаться сама и последние пять лет жизни не вставала с постели.

Свою парижскую квартиру на авеню Монтень она превратила в своеобразный музей памяти. Все стены гостиной были увешаны фотографиями любовников и друзей – Габена. Зибера, Шевалье. Хемингуэя, Ремарка. Барышникова. Отдельно на телевизоре – портрет де Голля перед личностью которого она преклонялась Рядом располагались боевые награды актрисы. Многочисленные полки до отказа забиты книжками любимых писателей. «Одиночество? Ерунда! В обществе моих книг я никогда не скучно», – заявила Дитрих Максимилиану Шеллу, который в 1983 году снял о ней документальный фильм «Марлен».

Последний раз Марлен Дитрих появилась на экране в 1978 году в фильме Прекрасный жиголо – несчастный жиголо». Под черной вуалью все так же загадочно мерцали глаза, ярким пятном выделялся карминно-красный рот, не утратил теплоты и мелодичности голос. Но было что-то невыразимо печальное в облике этой женщины, ставшей легендой еще при жизни.

Застав зарю кинематографа, будучи современницей тюнеров кино (она родилась 27 декабря 1901 года, а умерла 5 мая 1992 года в Париже), Марлен была свидетелем и деятельным участником превращения ею в киноиндустрию, во всеохватывающее средство эмоционального, психологического, интеллектуально воздействуя на зрителей. Кино стало другим, но в памяти зрителей старшего поколения ревниво хранится его образ, воплощенный в облике Дитрих: кино – мечта, кино – сказка, кино Марлен.

Она стала органичной частью истории кино, одним из самых привлекательных его творений.

Рена КРАСНОВА

99

Боброва О. Как много девушек хороших… // Видео-Асс Фаворит. – 1993, № 04. – С. 14-17.

Как много девушек хороших…

Сколько изумительных сказок рассказал нам Голливуд и все мировое кино вместе взятое за те без малого сто лет, что существует на свете! А сколько прекрасных лиц промелькнуло на его экранах и навсегда запечатлелось в нашей памяти! Ведь только кино умеет визуально воплощать мечту, в том числе о герое или героине нашего романа.

Подсчитано, что звезда первой величины ежедневно получает в среднем около 3.000 писем, содержащих не только признания в любви и мольбы о свидании, но также косички, чубчики и даже кусочки кожи обезумевших поклонников. А с другой стороны, какой-нибудь доставшийся по случаю лоскуток джинсов любимца или оторванная пуговица, добытая в честном бою с другими фанатами, бережно хранятся в коробочке из под леденцов, как самая, что ни на есть священная реликвия, как главный фетиш. Но, конечно, все это не идет ни в какое сравнение с тем, что вытворяли, например, поклонницы Родольфо Валентино, пачками стрелявшиеся на его могиле. Актеры и актрисы воплощают неизбывную, древнюю как мир потребность человека в божестве, идеале, кумире, а заодно, как-то уж само собой становятся идеальными объектами любовных грез. Лица, облик любимых артистов, даже независимо от персонажей, которых они играют, становятся своего рода мифами, утверждаются в качестве узаконенного на данный момент идеала красоты, объекта желания или возвышенной любви. И вот уже этот искусственно созданный гомункулус, этот Франкенштейн наоборот, в том смысле, что тоже человек механический, только получившийся благостным красавцем, а не кровожадным уродом, начинает жить в реальности, выходит за границы фильма и экрана, и даже предлагается зрителю в качестве эталона.

Как только родилось кино, в моде оказались женщины, похожие или старающиеся быть похожими на звезд, популярных в данный момент. Запускается на экран новое имя, и многие, очень многие женщины меняют прическу, цвет волос, разрез глаз или запасаются накладными бюстами. Каждая дива, по которой сходят с ума толпы поклонников, репродуцируется в тысячах образцах серийного производства, – на улицах и пляжах, за прилавками магазинов и за клавиатурой пишущих машинок. Также как, кстати, после какого-нибудь удачного боевика или «жутика» на улицах появляются тарзаны, фантомасы, рэмбо и даже фредди крюгеры с непременной своей когтистой цапкой. Мода, как известно, не такое случайное явление. Портной, которому удалось навязать человечеству новый фасон, не только виртуоз иглы и ножниц, но и тонкий психолог. Точно также режиссер или продюсер,

14

запустивший на экраны новую звезду, по сути сумел предложить зрителям то, что они подсознательно желали, уже не говоря о том, что ввел моду на тот или иной тип красоты.

Кино, можно сказать, с пеленок осознало эти свои феноменальные возможности. К 1910 году уже создается кинорынок и разветвленная система кинозвезд, – что-то вроде инкубатора для выращивания мифов. Первые дивы возникли в Италии, в эпоху стиля либерти и моды на изломанных, декадентских, экстравагантных женщин, вроде Лиды Борелли или Франчески Бертини, блиставших красотой умирающего цветка, но способных при случае закатить роскошную и очень энергичную истерику. Годы, предшествовавшие первой мировой войне, стали золотым веком Теды Бары, с которой начинается галерея вампирических женщин, «ангелов зла», которые по-кошачьи нежатся на леопардовых шкурах, и ласкаясь к скелетам, бросают магнетически-опасные взгляды на представителей противоположного пола. У всех у них были лица овальной формы, тонкие, мелкие черты, французские носы, маленькие ротики сердечком и шляпы, надвинутые на сильно накрашенные глаза. И конечно, в их гардеробе были обязательно дорогие манто, драгоценности и непременно птичьи перья всех сортов. Именно благодаря этим первым итальянским дивам, прошествовавшим по экранам в облаке перьев, кино осуществило свой первый sex appeal – сексуальный призыв. Но, конечно, созданный ими звездный Олимп не шел ни в какое сравнение с нынешним, был гораздо более камерным, чтобы не сказать, провинциальным, а главное, в нем не было богов-мужчин. Мужчины почему-то в то время почти не выбивались в звезды и, как в балете, только исполняли роль поддержки при примадонне.

Именно в Голливуде, в эпоху «веселых 20-х», пронизанную ритмами танго и чарльзстона, раз и навсегда утвердилась новая мифология, сделавшая ставку на постоянство основных типов, удовлетворявших весь набор потребностей зрителей. И вот появляется инфантильная Мэри Пикфорд – «невеста мира» с ее несколько приторным обаянием и простой викторианской моралью, и по-детски пухлощекая Дина Дурбин, и «несносная» девчонка Ширли Темпл, и женщина-вамп «эпохи джаза» Глория Свенсон, и светски-изысканная Мирна Лой.

В общем, их было много и на все вкусы. Возникшие тогда кинематографические типы и система кинозвёзд задали тон на полвека вперед: вампирические женщины и «белокудрые дурочки», соблазнительные «платиновые блондинки» и «целлулоидные святые» прекрасно взаимодействовали с романтическими любовниками и простодушными «стопроцентными» американцами, неуклюжими, но добрыми, так же, как и с «жестокими мужчинами».

Однако, на ярмарке вкусов товар долго не залёживается: казалось, давно ли женщины сходили сума от усиков Гейбла, а сегодня уже подавай им челку Пресли, еще в самом расцвете слава Мэри Пикфорд, а экраны уже завоевывает белокурая хрупкость и заплаканная красота Лилиан Гиш. Смена богинь происходит вообще быстрее, хотя бы потому что быстрее меняются детали женского туа-

15

лета. Так, после первой мировой войны укоротились юбки, и женщины начали показывать ноги, оказавшиеся чуть ли не одним из главных элементов женской привлекательности, поэтому даже не самые интересные женщины, с красивыми ногами, стали пользоваться успехом. И вот наступает время самых знаменитых ног в мире– ног Марлен Дитрих, роковой блондинки, почти на десять лет околдовавшей зрителей своим изощренно-обольстительным коварством.

«Голубой ангел», пожалуй, наиболее совершенная модель женщины в новом вкусе, которая начала утверждаться в 30-е годы, положив начало триумфальному шествию хрупких и саркастических женщин с менее правильными чертами лица, но зато с дьявольским темпераментом. И вот уже любовь зрителей во всем мире завоевывает Грета Гарбо, а женщины изо всех сил пытаются напускать на себя непроницаемость по образу и подобию загадочно-интригующей дивы. Джин Харлоу, «платиновая блондинка», продолжает ту же тему, создав новый тип женщины-вамп, трезвой и расчетливой. Джоан Кроуфорд, с ее большим чувственным ртом и нежным гибким телом утверждает тип милой, сексуально-привлекательной девушки, – верх эстетических устремлений продавщиц и машинисток. Отныне несовершенный нос или слишком большой рот перестают считаться препятствием на пути извечного женского стремления нравиться. Оказалось, что женщине не обязательно быть красивой, но у неё должен быть стиль. Классический тип женской красоты полностью выходит из моды. Прически становятся все более естественными, а карандаш для губ уже не соблюдает границы, установленные природой, придавая их очертаниям все большую чувственность и сексуальность. Меняются и проявления сексуальности, которые теперь строятся не на кошачьих, изломанных движениях, не на экзотически-томных страстях, но на простом и откровенном эротизме, который создается сугубо внешними средствами. Возникает спрос на аппетитных женщин, и вот уже мир облетает слава роскошных бюстов Джейн

Мужеподобная Шерон Стоун Рассел, Мэрилин Монро, Джины Лоллобриджиды, Софи Лорен, Аниты Экберг, и все же по-юношески тоненькая и грациозная Одри Хэпберн оказывается так же популярна, как они.

Почему? Да видимо потому, что женщин должно быть много, хороших и разных. И еще потому, что, присмотревшись к этим многочисленных экранным красоткам, казалось бы столь непохожим друг на друга, мы обнаружим, что все они сводятся к двум основополагающим типам, к которым вероятно, сводятся сокровенные желания мужчин: невинная девушка и женщина-вамп. Два типа, под которые в конечном счете, действительно, можно подвести всех женщин.

Но и этот процесс естественного отбора типов имеет свои закономерности, даже свою драматургию. Сначала сотворяется миф женщины, женщины как идеала, который в 30-е годы доходит до своего апогея в Голливуде, создавшего в лице Гарбо образ богини, идеальной женщины, окруженной романтическим ореолом, ставшей, в какой бы роли она не выступала, – соблазнительницы или шпионки, – объектом почти мистического поклонения. И вот под знаком этой экзальтации, на протяжении последующих лет идет процесс постепенного угасания духовного начала в пользу плотского. Начало этому процессу положила встреча Дитрих-Штернберг и рождение «Голубого ангела» – существа нервного, противоречивого, патологически извращенного, словом, нечистой силы с отрицательным обаянием.

С 1930 по 1939 гг. оба мифа развиваются параллельно. Ближе всего к переходному периоду стоит Джоан Кроуфорд, полу-вамп, полу-милашка, соблазнительная Джин Харлоу,

16

воплощение мечты среднего американца, довольно нахрапистая девица, которая сама пробивается в жизни и обеими ногами стоит на земле, так же как героини Мэй Уэст, в которых воинствующий эротизм доведен до гротеска: «улыбчивая пожирательница мужчин». Именно Мэй Уэст и Харлоу окончательно изгнали с экранов «наивных дурочек» 10-х годов и «роковых неврастеничек» 20-х, значительно осовременив и конкретизировав эти амплуа, поставив их, как говорится, с головы на ноги. Начинает завоевывать экраны Бэт Дэйвис, воплощая тип порочной, капризной и надменной женщины. В образе Скарлетт О’Хара из фильма «Унесенные ветром» окончательно оформляется женоненавистническая традиция, которой отныне предстоит долгая жизнь в американском кино: абсолютно фригидная, омерзительная в своем диком эгоизме и погоне за деньгами, героиня Вивьен Ли использует мужчин в своих корыстных целях, ничего не давая взамен.

За последующие 20 лет миф женщины окончательно растерял всю свою привлекательность: от колдовской красоты Гарбо, через Мерилин Монро, изломанную, обреченную, к мифу «девушки с журнальной страницы», которая фактически выполняет ту же функцию, что жевательная резинка, к пустым «куколкам» в комедиях, изящно танцующим свои партии «охоты за мужьями», и к холодным, деловым женщинам, которые прекрасно обходятся без мужчин.

В последующие годы, включая и наши дни, эволюция «женоненавистничества» продолжается в так называемых «эротических триллерах», в которых полным-полно порочных женщин, извращенных нимфоманок-наркоманок-эротоманок. Их списки возглавляет Барбара Стенвик, блондинка с беспокойной улыбкой, воплощенное желание, воплощение эротизма, своего рода священная самка-скорпион, для которой мужчина – лишь объект ритуального убийства. В этой борьбе полов не на жизнь, а на смерть, именно женщина оказывается злой силой, как и в самых последних американских эротических триллерах – «Роковое влечение», «Окончательный анализ», «Основной инстинкт», или в «чёрной комедии» «Иствикские ведьмы», где три «оторвы», – их играют Пфайфер, Шер и Сарандон, – «делают» самого дьявола. Суперженщина из комиксов, логически завершающая эту цепочку развенчания женского мифа, не случайно превращается в женщину-робота, женщину-терминатора, Еву-разрушительницу.

И даже последний, дольше всего державшийся миф экрана 50-60-х, Мерилин Монро, женщина-вамп, но уже без тайны, красотка, лишенная ореола загадочности, секс-символ, в котором нет места для грёз, но все же воплощающий женственность, сегодня осквернен и профанирован Мадонной до полной своей противоположности. Томная, полная неги «платиновая блондинка» Мерилин, – этот имидж использует Мадонна, – вместо того, чтобы нежно и ненавязчиво соблазнять мужчин самим фактом своего присутствия, вылетает на сцену в одном корсете, и словно, врачующийся орангутанг, непрерывно прихватывая себя за гениталии, мастурбирует. Это тот финиш, к которому пришла эротика на сегодняшний день: от трепетности и загадки – к голому и грубому естеству. От Франчески Бертини к Мерилин Монро и от Монро к Мадонне, женщина постепенно теряет женственность, и как это ни парадоксально, чем чаще прибегает к атрибутам секса, становится все более мужеподобной.

Золотой век кино давно завершился, мы живем в железном, точнее, в век heavy metal. И мы также далеки от великих мифов немого кино, как от великих мифов античности: современные Венеры символизируют не величие любви, а только ее технику. Но XX век вообще век техники, в нем не осталось места для вымысла и легенд. А с другой стороны, верно и то, что лишь немногие признанные секс-символы выдерживают сегодня проверку временем. Бывшие знаменитые красавицы и красавцы, оказывается, так безбожно пучили глаза, гримасничали и жестикулировали, что право же лучше какой-нибудь бесхитростный и простой как правда Шварценеггер, с его откровенной и натуральной мощью порностатиста.

О.БОБРОВА

17

Звёздная пыль // Видео-Асс Sunirise. – 1994, № 02. – С. 37.

Звёздная пыль

Как имена Адама и Евы, так и имена некоторых актеров и режиссеров неразрывно связаны в нашем сознании. Содружество этих пар способствовало появлению целого ряда шедевров и мирового киноискусства.

Лилиан Гиш и Дэвид Уорк Гриффит.

Утонченная и артистичная Лилиан Гиш стала открытием режиссера Гриффита и идеально подошла на роли главных героинь его мелодрам.

За 10 лет совместной работы они создали 35 фильмов, вписавших славную страницу в историю Голливуда. Но затем вынуждены были расстаться из-за возникших разногласий по финансовым допросам.

Дивайн и Джон Уотерс.

Никто, кроме 300-фунтового трансвестита Дивайна?! не мог в полной мере отобразить на экране сумасшедшие и бредовые идеи режиссера Уотерса, зачастую отдающие дурным вкусом. Начиная с фильма «Римские встречи» (1966), режиссер и актер создали в тесном содружестве 8 картин. В фильме «Розовые фламинго» платиновый блондин не отказался даже съесть настоящее собачье дерьмо. Вот истинный пример общности взглядов и вкусов.

Марлен Дитрих и Джозеф фон Штернберг.

Режиссеру удалось превратить пухленькую неизвестную актрису в «чудо» XX века, в «Белокурую Венеру» и «Голубого ангела» кинематографа. Они сделали вместе 7 картин, ряд из которых, к сожалению, провалился в прокате и не принес ожидаемой прибыли. Разрыв был неизбежен. Дитрих осталась «легендой», а Штернберг вынужден был покинуть Голливуд и перебиваться собственными силами.

37

Марлен о себе // Советский экран. – 1991, № 18. – С. 10.

Великая Марлен Дитрих редко дает интервью. Жизнь она ведет настолько замкнутую, что, когда появляются в печати сообщения о ней, многие удивляются: «Разве она еще жива?» А между тем. несмотря на свой более чем почтенный возраст (она родилась в 1901 году), актриса помнит многое и обладает острым умом. О чем свидетельствует ее интервью парижской «Фигаро».

– Как вы попали на театральную сцену?

– Одна из моих подруг посещала знаменитую театральную школу Макса Рейнхгардта. Музыкальное образование позволило мне поступить туда. Занятия языками и латынью в лицее весьма пригодились при постановке речи. Через год нас распределили по разным театрам Рейнхгардта. И вскоре мне удалось получить роль в музыкальной комедии «Это витает в воздухе».

– В конце 20-х годов в кинематограф пришел звук. Пришлось ли вам тогда менять стиль игры? Или все прошло очень просто?

– «Голубой ангел» был первым звуковым фильмом студии «УФА». Режиссера фон Штернберга отправили даже в командировку в Голливуд. так что он приобрел некоторый опыт по части звукового кино. Меня же появление звука нисколько не волновало, ибо мне не составило труда свободно говорить с вульгарным акцентом, как того требовала роль.

– По роли вам пришлось сбросить с верхней ступеньки лесенки своему партнеру Эмилю Яннингсу свои штанишки. Сознавали ли вы, что этот жест станет в дальнейшем эротическим символом?

– Разумеется, ничуть! Я просто сделала то, что меня просили сделать.

– Было ли неожиданным для вас предложение поехать в США?

– Нет. предложение подписать контракт в Голливуде мне сделал фон Штернберг. В Германии у меня больше не было ролей. Я сообщила ему, что свободна.

– В своих мемуарах вы писали. какое воздействие оказал на вашу жизнь и мышление фон Штернберг. Это был любезный человек или тиран? Был он умным или жил интуицией?

– Я молилась на него Мое преклонение перед его умом, пониманием человека было безгранично. С детства меня приучили к повиновению, и он восхищался моей дисциплинированностью в работе.

– Ваши американские роли резко, чисто физически отличаются от немецких. В «Голубом ангеле» вы играли олицетворение неотразимой плоти. Образы, сыгранные вами в Голливуде, полны тайны. Это отвечало вашим намерениям или было режиссерской волей?

– Но ведь именно такое разнообразие и делает актрису! В одном фильме вы играете вульгарную девку, в другом – элегантную даму. Своим поведением, интонацией вы создаете контрастные образы. Пока я играла в «Голубом ангеле» девицу с первого этажа, каждый вечер на сцене театра я представала в образе светской женщины.

– Были ли у вас стычки с режиссерами?

– Я была слишком хорошо воспитана. чтобы устраивать сцены. За исключением Фрица Ланга, все режиссеры, с которыми я работала, становились моими друзьями – Фрэнк Борзедж. Рене Клер. Билли Уайлдер.

– Вы сыграли много ролей, подчеркивая в них сексуальность ваших героинь. В Голливуде у вас не было желания играть другие роли?

– Поначалу я выполняла все желания фон Штернберга – он был моим мастером. Я же была в его руках счастливой марионеткой.

– Ваше мнение о Чаплине?

– Я никогда с ним не снималась. Но мы были знакомы в жизни он вовсе не был смешным. Он слишком любил, слишком обожал самого себя и свой успех. Он никак не притягивал меня к себе.

– Кого из звезд своего времени вы считаете настоящими актрисами?

– Джоан Кроуфорд. Кэрол Ломбар. Джин Харлоу. Бетт Дэвис. Что касается неактрис, откройте любую книгу по истории кино.

– Что вы думаете сегодня об Этел Бэрримор, Мирне Лоу?

– Это были милые и заурядные дамы. Ни одна из них не походила на свои роли. Они изображали таинственность. а не жили ею.

– Можете ли вы сказать несколько приятных или неприятных слов о Бетт Дэвис?

– Я мало знала ее. Думаю, что некоторые вещи, сказанные о ней, справедливы. Например: «С ней было нелегко договориться».

Перевел А. БРАГИНСКИЙ

10

Зуева Юлия. Патрисия Каас: «Готовлюсь сыграть Марлен…» // Видео-Асс Премьер. – 1996, № 33. – С. 60-62.

имидж

ПАТРИСИЯ КААС: «ГОТОВЛЮСЬ СЫГРАТЬ МАРЛЕН…»

60

Она путешествует по всему миру и только что вернулась из Вьетнама, перед тем очаровав Японию, а потом покорив Россию. Родная Франция увековечивает ее образ в рекламе фирмы «Рено». Для всех эта хрупкая мадемуазель стала символом парижского шарма и прославленного элегантного стиля.

Патрисия – известная любительница «тряпочек», она тратит все свое свободное время на бутики и лавки, заказывает дюжинами понравившиеся ей вещи и активно культивирует свой новый имидж роковой «Марлен».

Певица охотно рассказывает об отношении к моде и о предстоящих съемках у Стенли Донена в картине о Марлен Дитрих.

– Раньше я была Гаврошем, девочкой-мальчонкой, носила, что угодно, не заботясь о стиле. Но, приехав на завоевание парижской столицы, почувствовала себя абсолютно потерянной со своим немецким акцентом.

После первых музыкальных успехов меня заметили и со мной стали работать стилисты и гримеры, однако они стара-

лись «наложить макияж на тембр голоса», а не на смысл моих песен. И возникло несоответствие меня настоящей, внутренней и моего сценического имиджа, так как голос был «зрелым», а внешность хрупкая. Правда, поначалу мне это очень помогло, так как я стала «прятаться» за одеждами. «Надену-ка вон то красивое платье, или то», – думала я, вовсе

61

не заботясь ни о манере поведения, ни об образе, ни о стиле. Я наивно размышляла лишь о длине юбки или о степени прозрачности кофточки! А потом все изменилось. Не стану открывать маленькую тайну, как это произошло, но однажды я стала другой. Вместе с гримером мы создали новое лицо и новую женщину…».

Эта метаморфоза действительно поражает – хрупкая девушка превратилась в роковую томную красавицу с крылатыми глазами, одетую в сексуальные кружевные черные платья и дрожащие боа, с легким прищуром напевающую низким голосом о шепотах летней ночи и душном аромате розы в петлице любимого.

– Обожаю кружевное белье, мини-трусики и чулки со сложным узором выше колен. Ближе всего мне стиль «мужественной женщины» – в одежде это что-то вроде сочетания брючного костюма и черного вызывающе-кружевного бюстгальтера под пиджаком без блузки! Все последние спектакли я выдерживаю в стиле «любовного крещендо», а центральной их песней стала «Останься на мне». Я, кстати, пою ее в одежде «бэби-долл» – коротенькой прозрачной блузке. Говорят, что такая разительная перемена случилась с Каас после того, как она влюбилась.

– Мой избранник знает, что имидж «женщины-ребенка» как нельзя более точно подходит мне – удлиненные платья, крупные золоченые кудри и глаза серны. Новый облик Патрисии не остался незамеченным и в Голливуде. Режиссер Стенли Донен, давно мечтавший снять киноэпопею, посвященную Марлен Дитрих, долго искал актрису на главную роль и остановил свой выбор на Каас. Он считает, что в их схожести есть что-то мистическое, да и Дитрих любила песни Каас.

– Меня пугает, что все чаще меня стали связывать с ней. Мне даже страшно представить себе, что буду ее играть. Я восхищена Марлен. Она была независима, никого не боялась, все авторитеты были ей безразличны. Стенли говорил мне: «В тебе есть что-то очень на нее похожее. Не входи в детали, не мельчи, просто живи, как ты живешь…».

Стиль Марлен – строгие мужские белые костюмы, а Патрисия любит черный цвет:

– Я боюсь перевоплощаться в «белый» образ Марлен, и не знаю, каким будет результат. Но хочу, чтобы она была живой – настоящей, земной.

Недавно Патрисия сделала удивительные по ретростилистике фотоэтюды, которые стали своеобразными пробами для фильма. Она одевала то шелковые смокинги, то кружевные мини, то велюровые пальто. Ее белокурые пряди локонами спадают на плечи. Яркий макияж: тяжелые пушистые ресницы, стрелки-крылья глаз, тонкий, хищно изломанный красный рот. Кто знает, не сама ли Марлен перед нами?

Юлия ЗУЕВА

62