Хернади Дюла. Возлюбленные Миклоша (материалы)

Хернади Дюла. Возлюбленные Миклоша Янчо // Искусство кино. – 1992, № 06. – С. 149-167.

«ИК». Избранная проза

Дюла Хернади

Возлюбленные Миклоша Янчо

Писать предисловие к литературной мистификации – нонсенс. Это все равно как предварить детективный роман разгадкой. Если уж сочинитель смастерил ловушку (а что такое, по сути, литературная мистификация, если говорить просто!), то какой же резон публикатору разрушать эффект, предупреждать читателя: «Не попадись! Не верь»! Тем более что в данном случае ни у кого (и у меня в том числе) нет или почти нет «разоблачающих» доказательств – одни догадки. И несколько вытекающих из них «методологических» суждений, ради которых, собственно, и затеяна публикация. Но им, думаю, место не в предисловии, а в послесловии: когда публикуемая вещица уже поводила читателя за нос, обольстила и заманила.

Сказав о «Возлюбленных Миклоша Янчо» «вещица», я и не думал принизить книгу, напротив: сообразовал ее жанровый статус с определением, которое дает ей в первых же абзацах сам автор, известный венгерский писатель и сценарист Дюла Хернади. Он говорит: «книга-сплетня». Жанр, кстати сказать, не им изобретенный: он давно в арсенале западной коммерциализированной газетно-журнальной и книгоиздательской индустрии. Венгерский книжный рынок во второй половине 80-х годов – как сегодня наш – тоже стал наводняться легализованным «бульваром» и «скандалом», и Дюла Хернади вместе с Миклошем Янчо, его знаменитым спутником и единомышленником в искусстве (а в данном случае заглавным персонажем) не были бы неутомимыми выдумщиками и вдохновенными провокаторами, если бы отказали себе в удовольствии сыграть на сей раз на этих струнах. Расчет не обманул. Книга, выпущенная в 1988 году тогда еще новорожденной венгерской культурно-коммерческой фирмой «Сабад тер», вмиг была раскуплена (лично мне ее раздобывали с трудом, при содействии самого автора).

Журнал «Искусство кино» уже имел случай проинформировать о ней отечественного читателя, даже воспроизвел рекламно-соблазнительную обложку: Миклош Янчо во весь рост и перед ним обнаженная дева (см. в «ИК», № 9 за 1991 год статью, приуроченную к семидесятилетию мастера). Там процитирована вдобавок одна из лукаво-философических новелл, вошедших в корпус «Возлюбленных…». Теперь же мы предлагаем читателю непосредственно книгу, публикуя с небольшими сокращениями (продиктованными – спешу успокоить недоверчивых – исключительно необходимостью уложиться в отведенный журналом объем) главную ее вещь, занимающую без малого половину книги. От нее и титульное название, ибо Миклош Янчо собственной персоной вместе с его пассиями является в книге только здесь да еще в заключительной новелле, повествующей о печальном мимолетном романе стареющего режиссера с артисточкой из Кечкемета (Янчо действительно в начале 80-х вместе с Дюлой Хернади и драматургом Ласло Дюрко короткое время руководил тамошним театром). Между ними, образовавшими рамку, – еще десяток вещиц разного объема и разных жанров с названиями, которые говорят сами за себя: «Я был крестным отцом садизма», «Съешь мозги твоих братьев, прибавится потенции», «Как размножаются гомосексуалы», «СПИД упал с неба?», «Кто ест на обед рентгеновские лучи?», «Секс в XXI веке», «Мир создал дьявол»…

Лишь некоторые из этих причудливых снов, жанровых фантазий, интеллектуальных парадоксов имеют формальную и тут же забываемую привязку, вроде этой: «Миклошка! Мы сидели в Париже, в ресторане отеля «Монталямбер» и завтракали, когда ты начал рассказывать, какой видел сон накануне ночью…» Однако все вместе они, безусловно, бросают отсвет на главный, традиционно биографический и, казалось бы, добросовестно документированный рассказ, «скандальность» которого разве только в том, что «первое лицо», то есть ныне здравствующий всемирно известный кинорежиссер Миклош Янчо, добровольно выносит на обозрение широкой публики интимную сторон/ прожитой им жизни – свой любовный опыт. Ну, еще, может быть, тем рассказ ублажает любопытство публики, жадной до великосветских альковных тайн, что на этой орбите оказываются (это будет во второй порции нашей публикации) женщины с известными всему миру именами: Брижжит Бардо, Франсуаза Дорлеак, Роми Шнайдер, Лив Ульман… Но вот на чем себя неожиданно ловишь. Чем больше «звезд» загорается на этом «автобиографическом» небе, тем сильнее подозрение: не намалеванный ли тут лукавым Дюлой Хернади (и авторизованный Миклошем Янчо) театральный холст вместо неба?

Впрочем… не буду забегать вперед, сбивать чтение. Остановлюсь. Основные догадки и комментарии позже.

Александр Трошин

149

Дорогой Миклош!

Я договаривался с тобой, что напишу о тебе книгу, которую назову «Возлюбленные Миклоша Янчо». Ты согласился. Согласился и с тем, что я не покажу тебе рукопись, а покажу лишь уже напечатанную, готовую книгу.

Сейчас в предисловии я хотел бы сказать несколько слов о том, почему я написал эту «книгу-сплетню», этот так называемый бестселлер. Надеюсь, ты понимаешь, что эта книга будет бестселлером. Почему? Да потому, что все, что с тобой происходит и происходило, все, что ты говоришь, в высшей степени интересует людей. Почему? Потому что ты исключительно оригинальный человек. Тридцать лет мы с тобой друзья, но я чуть не каждый день с удивлением снова и снова открываю для себя, сколь неисчерпаем диапазон твоей личности.

Богатство стратегий поведения, глубина взвешенной мудрости, живые обороты почти детского юмора, молодой взор, ищущий равновесия и гармонии, смелость мышления, разрешающая проблемы, – соединение всех этих свойств в одном человеке вещь необычайно редкая.

О твоих фильмах, о наших фильмах довольно много спорили и спорят во всем мире. Я не хочу сейчас о них говорить. В этой книге я хочу писать только о любви, о твоих любовных историях, о твоих возлюбленных.

Я хотел бы показать счастливую любовную судьбу в нашу несчастную, чреватую катастрофами, до пота усталую, полную страхов эпоху. Любовную жизнь такого человека, которому в прожитые им до сего дня шестьдесят семь лет дано было в холмистых пространствах любви, в пронизанных светом лесах времени объехать все те края, где птицы райского сада с роскошными оперениями; звезды, сияющие и днем на чистом небе; угрожающие, но затем успокаивающие медоточивые плоды древа познания; спрессованная в секунды вечность, ее мучительная и в то же время наполняющая счастьем бесконечность присутствуют так болезненно и улыбчиво, как трепещущие симметрии обнаженных человеческих тел в находящихся в вечном движении, суггестивных кадрах фильмов Янчо.

•  

Я записал на пленку восемнадцатичасовой материал из тех автобиографических бесед, которые мы с тобой полгода назад вели.

У тебя было пятьсот четырнадцать любовниц. Много это? Мало? Не знаю. Есть у меня друзья, которые хвастают намного большим числом, а есть, кто и до двадцати не дошел, и есть, кто стыдливо молчит об этом.

Человек, рожденный под знаком Весов, педантичен, он все отмечает, примечает. Вот и ты точно знаешь все данные, помнишь каждую мелкую деталь, каждый жест, каждую фразу.

Из того огромного материала, которым я располагаю, трудно выбирать. Я не хотел бы, чтобы читателю надоело и он отложил эту книгу на середине. Поэтому во время писания я должен был многое выкидывать, опускать. В твоем рассказе местами возникает впечатление неожиданного разрыва, поскольку я вырезал из текста собственные комментарии и вопросы. Я включил и несколько твоих философических умозаключений, которые имеют отношение к сексуальной жизни, к любви. Я стремился отбирать так, чтобы остались «самые интересные случаи».

•  

В этой продолжительной, записанной на магнитофон беседе ты был искренним. Я долго раздумывал над тем, нужно ли изменить имена тех девушек и женщин, с которыми ты встречался на дорогах любви и секса, И решил, что не изменю. Тут я снова мог бы написать длинное размышление о том, что означает нарушение «тайны исповеди», что вообще квалифицируется тайной исповеди и какая разница между простым частным делом и общественно значимым частным делом.

Я считал само собой разумеющимся, что без согласия действующих лиц не обнародую их имена. Поэтому я пошел ко всем, о ком идет речь и о ком я знал, получил их разрешение на публикацию. А тех, кто не разрешил упоминать их имена, я обозначил лишь инициалами. То же самое я сделал с теми, кого не нашел.

Исключение составляют лишь знаменитые женщины, актрисы, чья жизнь – «пьедестал сплетен», публичное достояние, независимо от них. Кто не разгневается на меня, потому что их жизнь и исполнение призвания протекают в чертогах свободы, где иммунные бастионы красоты и славы защищают их.

С первой же фразы я условился с тобой: то, что я делаю, я делаю только потому, что считаю: ничто человеческое не чуждо ни мне, ни тебе. Тайна, скрытность, ложная стыдливость, табу – не мои принципы; не наши с тобой. Естественно, я не скрываю историю и своих возлюбленных и охотно ее написал бы. Единственное, что меня удержало, это то, что я не так интересен, как ты. Поэтому я выбрал тебя.

Многие скажут, что мне уже ничего другого не приходит в голову, поэтому я пишу о твоих возлюбленных. Сейчас и вправду мне не пришло другое в голову. Я рад, что именно это мне пришло в голову. Что будет позже, решит будущее. Я его не боюсь.

С любовью обнимаю: Дюла

Печатается с сокращениями.

150

Пятьсот четырнадцать возлюбленных.

Много это или мало?

Рассказывает Миклош Янчо.

Я родился 27 сентября 1921 года в Ваце. Тюрьма была на другом конце города, я ее никогда не видел. И после никогда на нее не глазел, даже если случалось проходить мимо.

Моя семья бежала из Трансильвании, отец стал директором ремесленного училища в Ваце. Он потому должен был бежать, что являлся секретарем правительственного комитета трансильванских венгров. Когда же в 1918 году в Трансильванию вступила румынская армия, гражданскую администрацию сменило военное управление. Из-за того что мой отец был секретарем правительственного комитета, румыны заочно приговорили его к смерти.

Ты, очевидно, знаешь анекдотичную историю о том, каким образом он позже смог вернуться домой. В 20-е годы его охватила тоска по родине, и он объявил всем, что поедет домой. Вся семья заклинала его не делать этого. Ему говорили, стеная: «Шандор, не ходи, ты приговорен к смерти, тебя убьют!» Но все было напрасно.

Мой дядя, старший брат моей матери, Енё Попераду, или иначе Эуген, был одним из местных руководителей румынской крестьянской партии. Кстати, у моего отца было десять братьев и сестер, а у матери двенадцать. Итак, этот дядя Енё был политиком, занимал пост бургомистра города Фогараш. Он отправился в Бухарест и спросил там, во что обойдется его зятю помилование, отмена смертного приговора. Ему сказали: цена трех домов. Семья собрала деньги, Енё положил их в конверт, вернулся в Бухарест и передал их под столом министру внутренних дел. Тот положил конверт на стол, вынул деньги, пересчитал. «Ладно, – сказал он коротко, – твой зять может вернуться». С этой минуты мой отец мог свободно ехать домой.

В ту пору в Румынии все можно было купить. Кондуктор не принимал билетов и возмущался, если кто-то предъявлял ему заранее купленный билет, кондуктору годились лишь непосредственно деньги.

В Ваце я жил до двухмесячного возраста, после чего мой отец перебрался в Секешфехервар, он и там был директором ремесленного училища. В Фехерваре я закончил среднюю школу у цистерианцев. Каждый год мы ездили в Трансильванию. Почти все наши родственники жили там. Поэтому воспоминания моего раннего детства связаны отчасти с Фехерваром, отчасти с Фогарашем.

В детстве я почти каждый год проводил летние каникулы в Фогараше. Я и в школу ходил в Трансильвании, почти год. В школе мы говорили по-венгерски. Я научился немного и по-румынски, но уже по большей части забыл.

Мои родственники жили в разных селах, и среди них были люди разных занятий. Жена дяди Енё, который жил в Фогараше, была саксонкой, так я познакомился с саксонцами. Мать моя была румынкой. Ее род распадается на две ветви: одни называли себя Попераду, а другие – Поперад. Поперады были венграми, а Попераду считали себя румынами. Один из моих «венгерских» дядей по материнской линии был торговцем мелочами. Семья моего отца происходила из секеев. В большинстве своем это были крестьяне, но попадались среди них и торговцы. Это было довольно странным, так как в Венгрии

151

торговцами были либо швабы, либо евреи.

Семья наша была довольно зажиточной, но по какой-то тайной причине, которую я не мог выяснить, они не хотели выглядеть джентри ¹. Поэтому нас воспитывали очень демократично. Мы болтались вместе с крестьянскими ребятишками, нам нельзя было вести себя, как «господские дети», нельзя было бахвалиться, показывать, что мы принадлежим к иному общественному слою. Почти все свое детство я провел среди бедных детей. И в Трансильвании, и в Фехерваре.

В румынских крестьянских семьях было заведено: когда шли купаться на речку, все без исключения купались голыми. В Венгрии такое нельзя было бы себе представить, у нас крестьяне даже шляп не снимали, когда входили в воду.

Голыми были и мы, малыши, и взрослые девушки, и парни. Они нам очень нравились. Это была наша постоянная детская Дэйлэдьхаза ². Мы настолько привыкли к обнаженности, что в итоге купальный костюм был для нас противоестественным.

Наша семья никогда не была пуританской. Главным образом в роду матери. И сама мать ходила перед нами обнаженной, ей никогда не была свойственна ложная стыдливость. Помню, у нее было красивое тело. Один из наших родственников, скульптор (его имя я уже не помню) вылепил с нее обнаженную фигуру, которая долго сохранялась, но потом – я думаю, во время войны – пропала. Я обожал свою мать.

Отца я редко видел голым. Впрочем, мы были удалены от родителей, случались недели, когда мы едва встречались с ними в большой квартире.

Ходили на речку и мои старшие сестра и брат. Они были старше меня на десять лет, но им и в голову не приходило прикрываться. Они были свободными.

Мою первую любовную историю рассказала мне моя старшая сестра. Мне было четыре года, когда я влюбился в соседскую девочку. Мою любовь звали Эдитке. Мы много ссорились, порой даже дрались. Девочка была довольно капризной, то «пламенела от любви», то ледяным холодом отклоняла мое приближение.

Как-то после обеда мать вынесла меня к песочнице перед домом. Там же играла и Эдитке со своей мамой.

Увидев избранницу моего сердца, я внезапно повернулся, собрал маленький букет луговых пупавок, растущих перед домом, подошел к Эдитке и протянул ей цветы. Девочка взяла их, с минуту разглядывала, затем неожиданно кинула букет на землю. Я стоял пораженный, не зная, что делать: ударить ее или с плачем убежать. А Эдитке ко всему топтала ногами мои цветы. Я наблюдал за этим окаменело, потом нагнулся, поднял стебель пупавки и направился к матери Эдитке. Встал перед ней, поклонился и протянул цветок. Женщина подняла глаза, поцеловала меня и с улыбкой сказала моей матери: «За этого мальчика не нужно беспокоиться!»

•  

А Клару я уже помню. Мы отдыхали летом в Фогараше. Мне было шесть лет. Мы играли голенькими на берегу речки. Прекрасные цветы росли во влажной траве. Клара, «моя жена», лежала на песке с раздвинутыми ножками и «рожала» куклу с волосами. Я хотел ей дать что-нибудь очень красивое и доброе, чтобы показать, как я ее люблю. Я сорвал небесно-голубой цветок на тонком стебельке, сунул его в свою пиписку и натянул крайнюю плоть. Затем подошел к «моей жене», оттянул кожу назад и перед ней расцвел подарок фиалкового цвета. Никогда не забуду ее глаза. Испуганное удивление в них, затем признание и излучение огромной радости, когда она взяла в руки нашего общего «ребенка» и стала петь ему нежную колыбельную песню секеев.

Я и позже часто играл с крестьянскими девчонка-ми-ровесницами. Мы с ними возились на сеновалах. Нас было по пятеро – девчонок и мальчишек. Мы посылали девчонок на чердак, они раздевались там и ложились на солому, ожидая возвращения своих мужей с работы. Мужьями, разумеется, были мы. Мы поднимались по лестнице, тоже раздевались, ложились на своих жен и начинали двигаться, как видели это у взрослых, когда мы за ними подсматривали.

•  

Онанизм был важен для меня потому, что из-за него я оставил религию. Сначала я лишь не осмелился исповедоваться в грехе, а потом уже и в том, что не осмелился исповедоваться, и так далее… В конце концов самым простым было от всего отречься. Я начал читать светских авторов, и все большим становился мой конфликт с цистерианцами, они меня едва не выгнали. Однако, поскольку я был хорошим учеником, меня в итоге всегда прощали. В остальном, нужно отдать справедливость, цистерианцы были довольно либеральными. Мой классный руководитель ненавидел Габсбургов и немцев. В моей семье тоже ненавидели их, поэтому, замечу, счастьем для меня было, что с первых минут я испытывал неприязнь ко всему, что имело отношение к немецкой нацистской идеологии или практике. С этой точки зрения, первые гимназические годы были необыкновенно важными, так как в эту пору мозг человека наиболее восприимчив.

Режим Хорти был, мягко говоря, довольно нелепым. Гёмбёш, Имреди ³ и прочие… В то же время тот, кто не получил вовремя духовную инъекцию, легко сбивался с пути. Потому что хотя и несомненно, что Трианон ⁴ был большой глупостью, но нужно было понимать и то, что не национал-социализм лекарство против этого. И не хортизм, проповедовавший, охранявший и практиковавший феодальный идиотизм и безумства. Словом, я рад, что в гимназии моим классным руководителем, преподавателем венгерского языка и литературы был Медард Намеши. Я его любил. Его деда, который в 1849 году воевал против австрийцев, повесили.

Но не будем так далеко забегать вперед.

Я был учеником второго класса начальной школы, когда девочка из соседнего дома, Рожика, которой и самой-то было не больше семи, уговорила

_______
1 Принятое в старой Венгрии название помещичье-земледельческого класса.
2 Город в венгерской провинции, где в середине 80-х годов был открыт первый в стране пляж для нудистов. – Прим. пер.
3 Дьюла Гёмбёш, Бела Имреди – премьер-министры при Хорти. – Прим. пер.
4 Имеется в виду Трианонский мирный договор 1920 года, по которому Венгрия потеряла Трансильванию. – Прим. пер.

152

меня, чтобы я пошел с ней на кладбище в Сабадбаттянь, так как она хотела навестить могилу своей бабушки. Сабадбаттянь находится примерно в десяти километрах от Фехервара. Тогда это расстояние казалось мне таким огромным, как если бы сегодня кто-нибудь захотел бы соблазнить меня в Нью-Йорк. Я нелегко соглашался на это приключение, но после того как девочка спустила свои панталончики и пообещала, что после я смогу каждый день все это ласкать и целовать, я, естественно, пошел с ней.

Мы осмотрели роскошно убранную могилу, потом уснули в траве. К вечеру тронулись в путь, но не нашли дороги домой. Мы ходили кругами и неизменно возвращались на кладбище. Было раннее лето, ночь была прохладной, мы боялись, дрожали от холода и плакали. На другой день нас нашли жандармы и отвели домой. Родители меня не били. Лишь рассказали, как настрадались этой ночью. Мать взяла меня к себе в постель, я был безутешен. Рожика выполнила свое обещание, я мог каждый день всю ее гладить и обцеловывать.

Когда мне было десять, я учился в первом классе гимназии. После учебы я часто ходил играть к моему однокласснику и лучшему другу Тамашу Веберу. У Тамаша была прелестная сестренка, годом младше нас. Ее звали Юдит. Разумеется, я тотчас влюбился в нее. И она влюбилась в меня и разрешила садиться на ее велосипед. Однако, когда я однажды попробовал обхватить ее бедра, она деликатно отразила мои движения.

Однажды Тамаш сообщил мне, что Юдит ночью увезли в больницу. У нее было воспаление прямой кишки и предстояла операция. В отчаянии я метался по парку, мой друг тщетно пробовал меня успокоить. В полдень я пошел на базар и на скудные карманные деньги купил маленькое медное колечко. Я прокрался в больницу к Юдит. Она еще не проснулась после наркоза. Я надел ей на палец «обручальное кольцо».

На другой день Тамаш принес мне маленькое письмецо. Буквы Юдит были для меня вестниками счастья.

«Миклошка! Когда я проснулась, я сразу увидела у себя на пальце твое кольцо. Я знала, что это твое кольцо, которым ты меня обручил. С сегодняшнего дня я жду только того, чтобы увидеть тебя. Моя рана уже не болит.

Целую: твоя невеста Юдит».

С этого дня она была моей невестой. Мы вместе – она, я и Тамаш – купались и играли.

Потом ее и Тамаша увезли от меня. Их отец был врачом-евреем, после прихода к власти Гитлера он эмигрировал в Англию. Не знаю, как сложилась их судьба.

Ты спрашиваешь, когда я впервые в жизни почувствовал оргазм? Когда играл с Юдиткой Вебер. Мы гонялись друг за другом у нас дома, вокруг большого обеденного стола. Ходили по кругу на четвереньках, хлопаясь об пол коленями. Внезапно я почувствовал такое ослепительное, странное наслаждение, что должен был остановиться. Мне едва не стало плохо. Я еще не знал, что это. Только чувствовал, что это еще очень много раз в жизни должно будет повториться. Канцелярия моего отца располагалась под столовой, он часто взбегал на этаж и гневно спрашивал, почему мы превратили квартиру в манеж.

Мне было пятнадцать, я уже учился в пятом классе гимназии, когда встретился с восемнадцатилетней девушкой Эвой, у которой было лицо дикарки. В ту пору я проводил лето в Фогараше, и она приехала туда к своим родственникам. Отец ее был учителем где-то в Трансильвании.

Мы купались голыми в ручье, много гуляли, разговаривали. Она была уже не девственница и стала первой «настоящей» женщиной в моей жизни.

Я действовал весьма неумело, но Эва была очень тактичной, она меня всему научила. В течение целого лета мы были вместе каждый день – либо в моей комнате, либо у нее.

– Тебе хорошо было? – спрашивал я ее, когда мы успокаивались.

– Разве ты не видел? Я сходила от тебя с ума.

– У тебя было чудесное лицо в этот момент.

– Будто я слушала стихи. Будто хор их пел.

– Какие стихи?

– Не знаю. О любви. Очень знакомые. Знаешь, я в тебя влюбилась!

– Я тоже. Мне очень хорошо было с тобой. Словно я знаю тебя уже тысячу лет.

– Как это получается, что человек всегда говорит такое? – спросила она с улыбкой.

– Разве ты и другим это говоришь? – спросил я печально.

– Ну, да. Когда очень хорошо, говорю.

– Выходит, ты не любишь. Любовь – это выбор. Когда кого-то отличаешь от других.

– Да, это действительно так в самом начале. Но сама любовь, тепло, жар всегда похожи. Они и должны быть одинаковыми, как выражения одного и того же. Потому что любовь – это все. Это сам Бог. Когда она есть, тогда все равно, кто ее пробудил, с кем и в ком она началась. Тогда уже только любовь и существует, она сама, которая…

– Ненавижу тебя! – прервал я и покинул ее.

Она пришла за мной. Я двинул ей в лицо кулаком и убежал. Три дня спустя я достал из шкафа отцовский револьвер, положил его в карман и отправился к ней. Она не глядела на меня. Я достал оружие и приставил его к своему виску. Эва не шелохнулась. Меня прошиб пот. Я знал, что должен был выстрелить себе в висок, что к этому меня вынудит роль, если Эва не подойдет ко мне и не возьмет из моих рук револьвер.

Она не дожидалась, пока моя рука начнет дрожать от страха, подошла ко мне, отбросила пистолет в сторону и поцеловала меня. Я был влюбленным.

Наши отношения с Эвой продолжались каждое лето. А через три года прекратились. Я спрашивал у всех о ней, но никто, даже ее родственники, не знал, что стало с ее семьей.

•  

Хотя я был уже «опытным», в гимназии меня считали еще маленьким мальчиком. Помню, один мой одноклассник всегда приносил в школу «Уй мэгэзин». Вероятно, ты помнишь, что это был эротический журнал, святоши и обыватели ненавидели и запрещали его.

Этого юношу звали Золи Вашади, его отец был

153

преуспевающим трибунальным судьей и жил, как истинный джентри. Золи был дерзким мальчишкой, он постоянно ссорился с нашими преподавателями. Один из них, учитель географии, поймал его, когда тот читал под партой «Уй мэгэзин». Золи исключили без права поступления во все средние школы страны. По этой причине он потом окончил свои школы в Вене. Стал биохимиком. Сегодня он профессор Гарварда. Говорят, рано или поздно он получит Нобелевскую премию. Когда я был в Америке, я встречался с ним. Мы много разговаривали. Он был серьезен, как воспаление слепой кишки, говорил по-профессорски изысканно и среди прочего сказал следующее:

– Теоретический фундамент, на котором покоится дарвинизм, а именно то, что основой развития является исключительно эгоистическое соперничество, борьба индивидов и видов друг с другом за выживание, не бесспорная истина. Наряду с соперничеством по крайней мере такой же важный фактор – кооперация. Комплексные формы жизни только потому могли развиться полтора миллиарда лет назад, что группы бактерий объединились в кооперативные, симбиозные сообщества. Из этого возникли впоследствии более сложные формы жизни. Почему это важно подчеркнуть? Потому что метафоры, берущие свое происхождение в области естественных наук, имеют огромное влияние на те взгляды, с которыми мы воспринимаем и истолковываем наше индивидуальное и культурное существование. Ньютонова механика служит теоретическим оружием для утверждения существования Бога и форм монархического правления. А биологическое учение, говорящее о шансах выживания наиболее приспособленных существ, будучи перенесенным на общество, становится опорой безжалостной экономической конкуренции, беспощадного империализма и крайне эгоистической, аморальной этики… Если правда, что кооперация и биологически, по крайней мере, так же важна, как соперничество, то это истина может повлиять и на выработку понятий в прочих областях знаний…

– Ты еще помнишь про «Уй мэгэзин»? – спросил я, смеясь, что немного ухожу от его «профессорской серьезности».

– Конечно, помню. Я могу благодарить эту аферу за то, что я теперь здесь. Если бы этого не случилось, мой отец не послал бы меня в Вену, я не переехал бы затем в Швейцарию и сюда в Америку. Возможно, я уже давно был бы мертвецом.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что вряд ли я смиренно терпел бы нилашистов, – ответил он.

•  

В семнадцатилетнем возрасте я получил от отца в подарок мой первый фотоаппарат. Я очень наслаждался этим и постоянно «работал» с ним.

С особым предпочтением я фотографировал двенадцатилетних обнаженных девочек. Выходил на пляж и наблюдал, когда раздевались эти маленькие стройные девственные создания. При этом у меня никогда не было желания до них дотронуться. Потребность видеть их и фотографировать носила у меня исключительно эстетический характер.

Позднее я прочитал о Льюисе Кэрролле, авторе выдающейся книги «Алиса в стране чудес», что его интересовало тело двенадцатилетних девочек. Он тоже к ним не прикасался, его единственной «любовной страстью» было знакомство и общение с незрелыми девочками. Особенно ему нравились девочки из высших общественных слоев. Их хорошенькие невинные личики, их стройные фигурки погружали его в тихий транс. У него были добрые отношения с любыми девочками. Но тело двенадцатилетних он считал наиболее притягательным. Он считал, что половое созревание обезображивает девочек, и чаще всего прекращал общение со своими маленькими подружками, когда те достигали шестнадцатилетнего возраста. Он никогда не испытывал затруднений, общаясь с маленькими подружками. Когда он разговаривал со взрослыми, всегда заикался, когда же говорил с детьми, заикания не было в помине.

Итак, обнаженность.

Одна из великих мистерий Востока – «тумо». «Тумо», или иначе – «нежное и теплое одеяние Бога», относится к церемонии посвящения тибетских монахов-лама. Занятия воспитанники начинают задолго до восхода солнца, высоко среди вершин Гималаев, а заканчивают перед заходом солнца. Все обнажены. Начинающие делают упражнения на тонком коврике или на доске, а те, кто уже продвинулся в учении, сидят на голой земле, на снегу или на льду замерзших вод. Никакой пищи и напитков, особенно согревающих напитков, во время занятия принимать нельзя. Задача учеников, чтобы потерю тепла, возникшую из-за обнаженности, компенсировать генерированием «тумо». Благодаря тайной психической энергии организм в это время выбрасывает столько калорий, сколько обнаженное тело теряет на холоде. «Ту-мо»-послушники борются с холодом, но одновременно у их задачи имеется еще один плюс. Они должны произвести такой излишек тепла, которым можно высушить намоченную в ледяной воде и намотанную на тело простыню. Это самый высокий уровень посвящения, который нужно достигнуть в течение ночи. В таких случаях ученик абсолютно голый сидит в позе йога на земле или на снегу. Простыню окунают в ледяную воду, пока она не замерзнет до каменной твердости. Затем ею обматывают ученика. Теплом своего тела тот должен ее растопить и высушить. Как только простыня высохнет, ее снова окунают в воду, и эта церемония повторяется много раз до рассвета. Бывают ученики, которым до восхода солнца удается высушить обмотанную вокруг тела простыню сорок раз.

Все это я рассказал лишь для того, чтобы поднять значение обнаженности.

Известно, что только Бог и человек нагие. Тонкокожее существо голо, и только поэтому из него может что-то выйти. Из Бога человек, из человека Бог. У всякого иного создания кожа на теле покрыта шерстью или толстая и влажная. Человеческая обнаженность – божественное свойство. В райском саду нагота наших прародителей не была проблемой, пока не свершилось грехопадение. Когда первые люди отведали плодов с древа познания, тогда они начали замечать свою наготу и стыдиться ее. Бог в наказание за то, что они вознамерились приравнять себя к нему, надел на них платье стыда. Красивое обнаженное человеческое

154

тело, становясь эстетическим объектом, теряет свою «стыдливую» сущность и переворачивает установившиеся отношения. Беззащитное обнаженное мужское или женское тело самим своим существованием и видом побеждает величественные «продукты» цивилизации: одетых с ног до головы в униформу жандарма, судью, палача; форма же, равная природе и Богу, вызывает при восприятии первоначальное райское переживание наготы, в котором нет и следа стыдливости, в котором нагота становится безгрешной свободой, то есть подлинной культурой, а одетое зло становится зверем.

•  

После выпускных экзаменов я поступил в Печ на юридический факультет; когда же университет перевели обратно в Коложвар, я последовал за ним.

В мои университетские годы у меня было много любовных связей. Полагаю, перечислять их все излишне. Хотя в любви, по моему мнению, не бывает рядовых, в любви есть только генералы.

Так устроим же смотр этим рядовым-генералам!

•  

Юдит Адам. Сестра милосердия. Родилась в 1918 году. Ей было двадцать четыре, когда я встретился с ней в 1942 году. Ее жених был главврачом больницы, которого призвали на военную службу и послали на фронт. Его убила шальная пуля, когда он обходил траншеи.

Юдит окликнула меня на улице. До этого мы не были знакомы. В тот день она узнала, что ее жених мертв. Она привела меня в их квартиру и разделась. На ковре стоял укрепленный на подставке портрет ее жениха во весь рост. Звезды и пуговицы на мундире старшего лейтенанта были подлинными.

Она легла на ковер. Это была прелестная, высокая, смуглая девушка. Притянула меня к себе и принялась страстно целовать. Затем пошла в ванную комнату и пустила себе пулю в лоб. Она лежала возле ванны с простреленным виском, в руке еще дымился пистолет ее жениха. Я думал, сойду с ума. Потом успокоился. По прошествии времени человек всегда успокаивается.

•  

Эржбет Андел. Бухгалтер. Родилась в 1910 году. В 1941-м, когда мы с ней встретились, ей шел тридцать первый год. Меня познакомил с ней мой однокурсник. У нее была приятная маленькая квартирка, с мужем она была уже давно разведена и жила одна. Я очень хорошо чувствовал себя с ней, у нее.

Как-то раз утром она сказала, что у нее есть дела и чтобы я подождал ее. Я пришел к ней вскоре после полудня, лег на диван и пробовал читать. В затемненной квартире меня внезапно охватило такое чувство, что кто-то за мной наблюдает. Напротив меня на стене висела большая картина, на которой был изображен моряк на капитанском мостике какого-то военного корабля, державший перед глазами подзорную трубу. Я включил свет и стал разглядывать картину. Круглая линза подзорной трубы была розоватой, светящейся, а потом внезапно потемнела. Я осторожно подошел к стене, пощупал на картине подзорную трубу. Оказалось, что на месте линзы дырка. Через нее из соседней квартиры за нами подглядывали.

Пришла Эржи. Она была блондинка, невысокого роста, в ее черных глазах сверкали искорки. Тело ее было подобно гепарду, готовящемуся к прыжку. Обычно мы ложились на диване при свете лампы. Вначале я застенчиво пытался гасить лампу, но она со смешком всегда зажигала.

– Кто написал эту картину? – спросил я, улыбаясь, и показал на моряка.

– Почему тебя это интересует? – ответила она вопросом.

– Мне кажется, это ценная вещь.

– Не знаю, она принадлежала моей матери.

– Возможно, это старинная живопись.

– Не знаю, ее добыл еще мой дедушка.

– Ошибаешься.

– Ошибаюсь?

– Да. У нее в середине дырка.

– Какая дырка?

– Подойди, посмотри! Подзорная труба моряка дырявая.

Мы подошли к картине, она сунула указательный палец в «линзу» подзорной трубы.

– Действительно, – сказала она с удивлением.

– Кому мы демонстрируем нашу половую жизнь, дорогая?

– О чем ты говоришь?

– Кто живет в соседней квартире?

– Не знаю.

– Не знаешь? Ну, пойдем, сходим туда!

– Не надо ходить!

– Тогда расскажи, будь любезна!

– Друг моего начальника.

– Кто он?

– Его зовут Иштван Кольхаммер. Скульптор.

– Он старый?

– Ему шестьдесят.

– Это он подсматривает?

– Да.

– И твои друзья?

– Да.

– Сколько ты получаешь за это?

– Триста пенге ежемесячно.

– Ты проститутка!

– Знаю.

– А говорила, что любишь!

– Я правда тебя люблю.

– Я сейчас уйду, тебя не трону, бить не стану. Но если мы еще раз в жизни встретимся, не смей на меня смотреть, убью!

Она молчала. Я ушел. По дороге домой я взглянул на небо. Звезды были размером с городские дома. В каждом из них горел свет, и в каждой квартире на стенах висело несколько живописных полотен.

•  

Эрика Хагулар. Девочка родилась в 1930 году, ей было двенадцать, когда я встретился с нею в 1942-м.

Я сидел на скамейке в самом большом парке города. Вертел в руках учебник конституционного права, пробовал учить. Мимо пробежала темноволосая девочка с живым лицом, споткнулась о мои вытянутые ноги, упала. И молниеносно вскочила.

– Ты не можешь быть повнимательнее? – спросила она плаксивым голоском.

– А почему бы тебе не быть повнимательнее, сокровище?

155

– Все взрослые – кретины! – крикнула она.

– Это правда, – ответил я.

– Говоришь, я права? – спросила она с удивлением.

– Ты абсолютно права. Только в одном ошибаешься, красавица. Если думаешь, что дети – не кретины. Они все тоже кретины. Все человечество – кретины, если хочешь знать.

– Ты умный. Как тебя зовут?

– Миклош Янчо. А тебя?

– Эрика Хагулар.

– Сколько тебе лет?

– Двенадцать. Я учусь во втором классе гимназии.

– А что ты делаешь тут?

– Я построила на детской площадке из песка Парламент.

– Парламент? Зачем?

– Хочу провести голосованием один очень важный закон.

– Ты меня заинтриговала. Что это за закон?

– Ты никому не скажешь?

– Нет.

– Поклянись!

– Клянусь, никому не расскажу.

– Закон о том, чтобы люди в молодости получали большее жалование, а в старости меньшее. Тебе сколько лет?

– Я уже старый.

– Тогда тебе, наверное, уже двадцать пять, – сказала она с серьезным лицом.

– Нет, мне еще нет двадцати пяти, но близко. Скажи, почему тебя волнует вопрос жалования?

– Потому что отец и мать целый день только и говорят об этом. О том, что маленькое жалование, что большие долги, что нужно у кого-нибудь попросить взаймы…

– Ты хорошо учишься?

– Я отличница.

– По всем предметам?

– Кроме венгерского.

– Не любишь литературу?

– Нет, люблю. Но преподаватель кретин. А литературу я люблю настолько, что пишу роман.

– Роман? И о чем же этот роман?

– Одна молодая девушка влюбляется в мужчину среднего возраста.

– Сколько девушке лет?

– Семь.

– А мужчине среднего возраста?

– Одиннадцать.

– Великолепно. И в каком же месте романа ты сейчас находишься?

– Потихоньку приближаюсь к финалу.

– В финале есть неожиданная развязка?

– Есть. Мужчина среднего возраста оставляет девушку ради богатой старухи.

– Старуха очень старая?

– Ей семнадцать.

– А какое у нее состояние?

– У нее много карманных денег. Она на них каждый день покупает мужчине вишню в шоколаде.

– Скажи, Эрика, кого ты любишь больше всего?

– Тебя.

– Меня?

– Да. Ты мог бы быть моим отцом, это было бы очень здорово, потому что с тобой действительно можно разговаривать. Ты всегда говоришь то, что думаешь?

– Надеюсь, что так.

– А мой отец никогда не говорит то, что думает. Когда у нас гости, он говорит совсем не то, что говорит, когда мы втроем. И мать говорит другое. Мне, отцу, людям.

– Может быть, это всего лишь тактичность.

– Что это такое – тактичность?

– Когда хромой женщине говоришь, что у нее красивые ноги.

– Зачем нужно хромой женщине говорить, что у нее красивые ноги?

– Потому что она хочет это услышать.

– Глупость.

– Да я тоже так думаю.

– Мне нужно идти домой. Видишь, мать стоит в окне и машет мне. Какие у меня ноги?

– Красивые, Эрика.

– Ты и в другой раз придешь сюда?

– Мне прийти?

– Если есть желание, приходи! Я буду рада тебя видеть, я почитаю тебе из моего романа.

– Мне это очень любопытно. Особенно изображение характера мужчины среднего возраста.

– Ты говоришь так, как обычно выражается наш преподаватель венгерского. Этим ты меня не растрогаешь.

– А я и не хочу. Иди, потому что твоя мать уже очень обеспокоенно машет…

– Иду. Ты меня поцелуешь?

– Конечно. Иди сюда!

– Не в лоб, а в губы поцелуй!

– Эрика, дорогая, я не хочу целовать тебя в губы, я хочу поцеловать твой лоб.

– Боишься? – спросила она с улыбкой.

– Чего мне бояться?

– Что влюбишься в меня.

– Очень боюсь, – сказал я улыбаясь и поцеловал ее в лоб. Эрика широкими шагами направилась к дому, не оглядываясь.

•  

Хелена и Мария Фелисиан. Мать и дочь. Мать родилась в 1912 году, дочь – в 1927. В 1942-м Хелене было тридцать, а Марии пятнадцать.

Мой отец стал главным финансовым ревизором Коложвара, поэтому переехал из Секешфехервара в Трансильванию, в город. Мать осталась в Фехерваре, так как у моей старшей сестры родилась дочь. Мать очень любила мою сестру и потому принесла эту жертву: решила пожить в разлуке с отцом, чтобы, пока ребенок маленький, помочь опытом матери новорожденной.

Отец получил виллу бывшего начальника жандармерии Коложвара, который после возвращения этой части в состав Венгрии уехал в Южную Трансильванию. Мы жили с отцом в этой вилле – уютном красивом доме в шесть комнат.

По соседству жила тридцатилетняя разведенная женщина армянского происхождения с пятнадцатилетней дочерью. Это были вышеупомянутые Хелена и Мария Фелисиан. Обе были очень красивые. Сначала за женщиной ухаживал мой отец, а после передал мне ее по наследству. Они были свободные и богатые, муж Хелены владел в Будапеш-

156

те торговыми предприятиями, обе женщины получали большое месячное пособие.

Когда мой отец порвал с Хеленой, она тотчас пристала ко мне. Ей не нужно было особенно напрягаться. То она приходила к нам, то я к ним. Девочка все знала. Она стояла на страже в дверях спальной комнаты, чтобы никто из многочисленных родственников не помешал нам.

В один прекрасный день Хелена уехала в Будапешт, и в течение десяти дней мы с Марией были предоставлены самим себе. Естественно, мы влюбились друг в друга. У Марии, или, как ее называла мать, Мари, было чудесное тело. Вдобавок она была еще и умна, хорошо говорила по-немецки, по-французски, по-английски. Во время наших послеобеденных прогулок мы много разговаривали, философствовали.

Неожиданно вернулась ее мать, как раз в тот момент, когда мы завтракали в постели. Она не рассердилась на нас и даже сначала хотела сама принять участие в качестве третьей в наших любовных играх, но, встретив истерический протест Мари, великодушно отказалась от меня в пользу дочери.

Несколько месяцев мы обожали друг друга. Я боготворил горячую и влажную тишину ее влагалища, ослепительную хлябь ее нижних губ, напрягшуюся, словно по приказу, пружину ее клитора. Окно, заполнявшее всю стену, было всегда синим. Его сумасшедший, беспокойный цвет обрушивался на нас, радость вламывалась в комнату, заливала все: мебель, ковры, эти подмостки памяти. Я выл, как собака, выпрыгивал из постели, обегал комнату и снова падал в объятия Мари.

Заболела моя мать. Мне надо было вернуться домой в Фехервар. Три недели я оставался там, посещал больницу. Не покидал город, пока моя мать не вылечилась. Вернувшись в Коложвар, я сообщил матери Мари, что намерен обручиться с ее дочерью. Хелена была рада. Мы точно спланировали детали обеда по случаю помолвки, начиная с блюд и кончая распределением мест за столом. Я купил обручальные кольца.

Когда я прибыл на обед, я увидел странную картину. Рядом с Мари сидел молодой, молодцеватый гусарский лейтенант. Мне ничего не говорили, и я, не понимая, что происходит, сел в конце стола, ожидая, что получу объяснение. На «помолвку» приехал из Будапешта отец Мари. Он встал в начале обеда, произнес короткую речь, приветствовал жениха. Гусарского лейтенанта.

У меня было обморочное состояние. Я взглянул на Хелену и все понял. Она улыбнулась так, как мстительные убийцы, когда уже абсолютно убеждены в своих делах и только потому не наносят смертельный удар, что еще хотят понаслаждаться, посмотреть на барахтанье жертвы.

Я встал, подошел к лейтенанту, вмазал ему пощечину и удалился.

На следующий день в моей квартире появились два молодых гусарских лейтенанта, секунданты жениха. «На шпагах, до первой крови!» – прозвучало условие дуэли.

В гимназии я восемь лет фехтовал, у меня это очень хорошо получалось, и я решил: пойду попробую.

Мы «сражались» на одной из полян в лесу, который раскинулся возле города. Я пригласил секундантами двух моих сокурсников. В рассветной полумгле мы приступили к защите «чести». Мне удалось поцарапать руку моему противнику, появилась первая кровь, на этом спектакль закончился.

Лейтенант женился на Мари, после чего вся семья переехала в Будапешт.

В 1974 году мы искали статистов для нашего фильма «Любовь моя, Электра». Среди кандидатов мелькнуло знакомое лицо. Это было лицо лейтенанта Ференца Кадошши. Ему было уже за пятьдесят, но у меня очень хорошая память на лица, я его узнал. Мы подружились. Он рассказал, что попал в плен, через четыре года вернулся из Советского Союза. Хелена и Мари его не дождались, ушли на Запад, живут где-то в Новой Зеландии.

•  

Каталин Доман. Проститутка. Родилась в 1922-м. В 43-м, когда я встретился с ней, ей был двадцать один год.

Мать Каталин Доман была японкой. Как видно, гены матери были в ней очень сильны, потому что я встретился в коложварском борделе с чистейшей воды японкой. Этот бордель не был слишком большим, в нем работало пятнадцать девушек. К концу войны их число выросло примерно до сорока. Я перепробовал все сорок, но только одна-единственная была для меня интересна: японская девушка Каталин Доман.

Ее отец в 1921 году возвращался домой из русского плена через Японию и из Японии привез с собой мать Кати. Женщина молодой умерла от рака, отец еще в младенческом возрасте Кати исчез. Родственники отдали малютку в приют, оттуда она попала в бордель.

Я увидел ее на улице и окликнул. Она была умным, открытым человечком, не приукрашивала свое занятие. Я спросил ее, нет ли у нее желания прийти ко мне. Она сказала, что беда, если узнают, поэтому она может прийти лишь утром, тайком. Договорились. Начиная с этого дня, она каждый день приходила ко мне на квартиру. Мой отец утром уходил на работу, и до полудня мы были в доме одни.

Я влюбился в Кати, просил, чтобы она покинула бордель, перебралась к нам, осталась со мной. Но тщетно. Она приходила каждое утро, а к вечеру возвращалась к себе. В один прекрасный день она исчезла. В отчаянии я искал ее, но никто о ней ничего не знал. В борделе она больше не появлялась. По словам ее квартирохозяйки, за ней приехал пожилой мужчина, избил ее и увез куда-то.

Шесть лет спустя я встретился с нею. Здесь, в Будапеште, на улице Эдэ Хорн находился один «элегантный» бордель. Много моих друзей туда захаживало. Один из них с восторгом рассказал, что среди проституток есть японская девушка, весьма любезная и приятная партнерша. Я тотчас пошел, разыскал ее. Она почти не изменилась и тоже сразу узнала меня. Я спросил ее, почему она исчезла, ничего мне не сказав. Она рассказала в ответ, что за ней приехал отец, избил и привез в Пешт.

После штурма Будапешта она стала любовницей одного русского капитана, который не хотел жить и незадолго до возвращения домой застрелился.

Отец ее бежал на Запад, изредка писал ей. О том, что дела его устроились хорошо, что он занимается

157

пчеловодством во Франции, под Лионом. А она вернулась в бордель, где не надо было искать мужчин, они сами шли сюда гурьбой.

Я приходил к ней несколько раз, потом бордель закрыли, и она снова исчезла из моего поля зрения.

Как-то в семидесятые годы я попал в японское посольство на прием. И встретился там с ней в последний раз. Она была гардеробщицей. Я поцеловал ей руку, спросил, как ее дела. Выяснилось, что она образцовая мать семейства, что ее муж – шофер такси, что у нее двадцатидвухлетний сын, на четверть японец, он студент-медик… В общем, она счастлива.

С тех пор я не ходил в японское посольство.

•  

Не знаю, почему я не могу забыть эти мои «любовные истории». Наверно, потому, что каждая из них была подобна операции. Они оставили на мне, во мне рубцы и шрамы. Да, любовь – единственный мост, по которому я могу вернуться к самому себе.

Анна Хомойяи. Родилась в 1922 году; в 43-м, когда мы встретились, ей было двадцать один.

Ее старшая сестра была одной из моих сокурсниц. Сегодня я бы сказал, что Анна похожа на Лив Ульман. Большие глаза с морской синевой, коричневые волосы, крупный широкий рот, толстые губы, высокий блестящий лоб, широкие ноздри, нос немного с горбинкой, веснушки на коже. Тогда я еще не знал, что встретился с копией, с предтечей одной из самых больших и самых безнадежных моих любовей.

Анна смертельно в меня влюбилась. Я же не слишком горячо разделил эту любовь, терпел ее, принимал, как естественный, само собой разумеющийся подарок. Мы ездили вместе в Фогараш, уходили в горы, ложились в траву. Раздевались догола, и Анна начинала свои волшебные игры. Она была невероятно изощренна и неслыханно наивна.

На левом ее бедре была маленькая рыжая бородавка, ставшая причиной самой ужасной болезни – лимфосаркомы. Ее оперировали, вырезали все брюшные лимфатические узлы, она получила порцию облучения. Я каждый день ходил к ней в больницу, сидел возле нее. Говорили, что все усилия безнадежны, и все же… я не верил.

И случилось чудо! Метастазы в ее теле не образовались, она выздоровела. Сказала, что это только потому, что очень не хотела умирать. Я поверил ей. Немногим позже она вышла замуж за одного реформатского священника. Надеюсь, они по сей день счастливо живут друг с другом.

Когда десять лет спустя Лив Ульман, мило и учтиво улыбаясь, прогнала меня из-за другого мужчины, я, хоть и испытывал боль, едва не разразился смехом. Говорят, что век не может начаться в среду, в пятницу и в воскресенье. И еще говорят, что спустя двенадцать лет календарь можно снова использовать. Наверное, я должен был бы это учесть, когда впервые взял руку Лив.

•  

Эстер Игнати явилась для меня женщиной судьбы. Ее муж, Габор Игната, был в Будапеште государственным секретарем по вопросам аграрной политики. Они часто приезжали в Фогараш. Он приходился братом жене одного из аристократов-землевладельцев, Фридьеша Лужана. А сын Лужанов, мой ровесник Фрици, был моим товарищем еще в детских играх, когда мы проводили лето в Фогараше. Он сдал экзамены в Коложваре, учился на юридическом факультете в Будапештском университете, и каждый год мы с ним встречались.

В марте 1944 года нас зачислили в докторантуру: меня в Коложваре, а Фрици – в Будапеште. Праздновать он приехал к родителям, с ними приехали и супруги Игната.

Эстер была тридцатипятилетней, зрелой, чудной женщиной. Еще в детстве я был в нее влюблен, да только тогда это было абсолютно безнадежным, ведь я еще учился в начальной школе, а она была уже взрослой, двадцатичетырехлетней женщиной.

Фрици пригласил меня в Пешт, к Игната, у которых он жил на улице Тереквейс. Поскольку все равно я хотел навестить в Фехерваре мать и сестер, я принял это приглашение.

Когда я объявился по телефону, Эстер с сожалением сообщила, что Фрици и муж уехали в Австрию. Впрочем, если я загляну к ним, она охотно меня повидает. Я снял комнату на Керуте, в одной небольшой гостинице, что подешевле, и вечером отправился на улицу Тереквейс. Эстер была одна, прислуга никогда без вызова не входила в комнату. Я поцеловал ей ручку. Она сказала: «Садитесь, поговорим». Я был смущен, слова у меня не лезли из горла. Она сидела на стуле в коротком голубом шелковом домашнем платье, босая. Я разглядывал ее ноги. На них не было мозолей. Пальцы были такие ровные и правильные, словно каждому из них вымерили его величину и место, и самые гениальные скульпторы слепили их из наитончайших кости, мяса, кожи и ногтей.

Мы беседовали. О том, что я буду делать. Вернусь ли домой, останусь ли в Трансильвании или, может, устроюсь в Будапеште помощником какого-нибудь известного адвоката. Я отвечал, заикаясь, что еще не решил и хотел бы просить совета у ее мужа.

Она немного помолчала, затем встала, подошла ко мне, обняла меня и поцеловала в губы. С полчаса я трепал и сосал ее губы, потом медленно расстегивал ее платье, но она не позволила мне этого, сняла мою руку со своего бедра. Затем ласково отстранила от себя и тихо отослала, сказав, чтобы я ушел и что она позвонит, когда мне прийти снова.

Отныне меня никто и ничто не интересовало, я лишь ждал ее телефонного звонка. Через три дня портье сказал мне, что для меня есть послание, в котором сказано, что к шести вечера я должен пойти на улицу Тереквейс.

Мы встречались дважды в неделю. Когда можно было, у них, в других случаях – в квартире ее подруги.

В конце апреля Эстер призналась мужу, что любит меня, что хочет с ним разойтись и жить со мной. Игнати бил ее, потом умолял, а в конце грозил, что убьет ее, если она его оставит. Понуждал револьвером, чтобы она легла с ним.

158

Я избил Игната. Надавал ему оплеух. Это происходило на улице Алкотмань, перед Парламентом. Он выл, ругался, а в конце рыдал. Явились полицейские, проверили документы, отвели меня в участок. Избили. На другой день за мной пришла «скорая помощь», и меня отвезли на улицу Липотмезе в сумасшедший дом. Там меня продержали почти полгода.

Эстер я больше не видел. Перед приходом русских они бежали в Задунайский край, затем в Австрию, Германию, оттуда в Южную Америку. Они жили в Бразилии. Я слышал, что в 79-м году Эстер умерла. Ушла на яхте в море, буря опрокинула ее лодку, и она утонула. Ей было семьдесят лет.

•  

Врачи знали, что я не сумасшедший, но боялись Игнати. Позже меня перевели санитаром в отделение для лежачих больных. В этом отделении под псевдонимом прятали врача-еврейку, чье настоящее имя было Жужа Штерн. Меня определили к ней.

В течение двух недель я стал любовником Жужи Штерн. Жужа заменила Эстер. Пожалуй, она даже была похожа на нее, но, может быть, это видел в ней только я. Она приносила мне вкусную пищу, дежурила по три-четыре раза в неделю, и порой мы ночи напролет были вместе. Ей тоже было тридцать пять, как Эстер. Она жила одна, ее муж, тоже врач, после второго закона о евреях ⁵ покончил жизнь самоубийством.

Она хотела освободить меня из психиатрической больницы, но мне не хотелось уходить оттуда. Я знал, что Игнати неведомо милосердие и что я в безопасности только до тех пор, пока нахожусь на Липотмезе. Я все больше любил Жужу. Она была умной, нежной, чувствительной, молодой, на вид ей нельзя было дать больше двадцати пяти.

О ее теле я говорить не хочу. Не могу. 27 декабря 1944 года ее растреляли на берегу Дуная.

Кто-то донес, и за ней пришли, увели в гетто. Она умоляла, чтобы я отправился домой в Фехервар, но я не мог ее бросить, последовал за ней в гетто. Она пыталась прогнать меня оттуда, но все ее попытки были напрасными, я оставался с нею. Я хотел на ней жениться и перейти в иудейскую веру. Раввин говорил, что я с ума сошел.

Я написал свидетельство о том, что мы с Жужей супруги и что я перешел в израэлитскую веру. Заполнив все данные, я угрожал Симону Вейсу, старому раввину, что побью его, если он не подпишет. Вначале он сопротивлялся, но в конце концов подписал. Когда Жужа прочитала документ, она хотела было порвать его, а увидев, что это ни к чему не приведет, что я упрямо не хочу ее оставлять, пошла к нилашистам, охранявшим гетто, и заявила, что я, мол, совершаю осквернение расы. Пришли нилашисты. Меня допрашивал лейтенант. «Моя жена лжет, – сказал я. – Она хочет таким образом спасти меня. Не верьте ей!» Лейтенант попросил документ, поглядел на дату – она была недельной давности – и сказал, хохоча, что эта бумага – форменное говно, что она недействительна. Я не должен, дескать, шутить с ней. У раввина нет права кого-либо переводить в другую веру, а у меня нет права жениться на еврейке.

Вокруг нас собрались люди и наблюдали за всем, что происходит. Никогда, пока живу, не забуду те лица. Я сказал лейтенанту, что Жужа – жена мне даже в том случае, если бумага недействительна. Поймите, говорил я, я еврей. Офицер насмешливым голосом прочитал мне лекцию о том, какой я идиот, после чего приказал, чтобы меня отправили в Зугло, в нилашистский штаб: там-де изучат мое дело об «осквернении расы». На меня надели наручники. Я просил, чтобы мне дали попрощаться с женой. Мне сказали, что я не могу прощаться, ариец, дескать, не может быть родственником еврею. Я выл, что я не ариец. Они посмеивались, спустили с меня штаны и, сквернословя, показывали друг другу, какой красоты и длины у меня крайняя плоть.

Жужа опустилась передо мной на колени и поцеловала мне руку.

Затем меня увели. Жужу я больше никогда не видел. Оставшиеся в живых рассказали мне год спустя, что вечером 27 декабря, когда нилашисты отправляли группу смертников к Дунаю, она встала в строй вместо пятнадцатилетней девочки. Нилашисты милостиво разрешили ей пойти с ними, а девочке вернуться в дом. Есть у поляков один подобный мученик, отец Колбе, который ушел умирать вместо другого поляка. Сейчас идет его канонизация. А когда канонизируют Жужу?

•  

Нилашисты убежали. С большим трудом я выволокся из подвала и отправился в Буду, оттуда на запад, в сторону Секешфехервара. Останавливая машины бегущих солдат, я доехал до Эстергома, оттуда было уже рукой подать. Домой я добрался к рождеству.

Мать часами на меня глядела, ничего не говорила, держала, не двигаясь, мою руку и плакала.

Неделю меня выхаживали, пока с большим трудом я не пришел в себя.

Еще накануне летом в ответ на запросы моего отца Игнати сказал, что я вместе с Фрици подался в Австрию, а оттуда в Швейцарию и что рано или поздно я наверняка дам о себе знать. Беспокойство моей семьи усиливалось, однако мое молчание приписывали смутным временам. Семья с надеждой ждала конца войны.

Приближался фронт. Мой зять, который был летчиком-капитаном и исполнял службу в генеральном штабе, взял меня к себе. Меня обрядили в форму, и я бил баклуши в качестве рядового при командовании. Затем и генеральный штаб снялся с места. Мы направились к Австрии.

Зять мой не хотел уходить на Запад, он достаточно натерпелся от немцев, поэтому договорился с несколькими офицерами, вследствие чего от Керменда мы дальше не пошли, решили там подождать русских.

В течение нескольких дней Керменд был ничейной территорией. Немцы и венгры уже ушли, а русские туда еще не дошли. Людьми овладело настроение «живем один день», подстрекавшее к

_______
5 Имеется в виду откровенно расистский Второй антиеврейский закон 1939 года (первый был принят в Венгрии в мае 1938 года), включавший «запрет на профессии». – Прим. пер.

159

волнующим забавам и наркотикам. Днем и ночью мы пили, ели, амурничали.

В соседнем доме жила хорошенькая молодая вдова. Целыми днями она сидела у окна и разглядывала мужчин. Я ей понравился, потому что, когда я проходил под ее окном, она спросила:

– Вы очень спешите, молодой человек?

– Не очень, – ответил я, улыбаясь.

– Могу ли я угостить вас стаканчиком вина?

– Благодарю.

– Войдите.

Я вошел в дом. В красиво обставленной светлице был накрыт стол, за которым я увидел окорок, свежий хлеб и вкусное крепкое вино.

Я заночевал у вдовы. Ни я не спросил ее имя, ни она мое. Кажется, ее звали Тереза. С той поры в этом имени для меня есть окорок, хлеб, вино, светлица.

На другой день пришли русские. Мы отправились назад. Так я стал пленным.

Сначала нас отправили в Яношхаза, оттуда в Фочани. Я должен был расстаться с моим зятем – офицеров направляли в особый лагерь.

В мае из Фочани нас на поезде перевезли в Констанцу, оттуда на пароходе мы отправились к полуострову Крым. Я был голоден.

Шел дождь. Я нашел себе место на верхней палубе парохода, в углу. Лег на шершавый пол, натянул на голову покрывало и уснул. На другой день жарило солнце, пароход лениво качался в синеве моря.

Я огляделся вокруг и не нашел ничего, что можно было бы обменять. Разве что мои солдатские бутсы. Мимо проходил черноволосый кудрявый парнишка – он мог быть кочегаром или машинистом. Я показал ему на мои бутсы. Мы осуществили сделку: два кило хлеба, килограмм сахара, и юноша получил поношенные, дырявые бутсы. Весь хлеб и сахар я съел за пять минут.

К полудню перед нами возникли сероватые, скалистые берега Севастополя. Мы причалили, высадились. Поднялись на вершину горы, затем спустились в город, на железнодорожную станцию. Сели в открытые вагоны. Поезд вез нас среди вершин уходящего в небо горного массива.

Ночью мы прибыли в Феодосию. Слезли с поезда и отправились через весь город в окрестные горы.

Мне всегда грезилась моя мать. Ее чудесные мягкие, как пух, руки, ее восхитительные груди плыли передо мной над дорогой.

Рассвело, когда лес поредел. Мы достигли высокого травянистого плоскогорья. Там наш путь прервался, сюда мы и добирались. «Остановка! Отдых десять минут!» – прокричал кто-то тонким голосом. Всплеснув руками, люди медленно опускались на траву. Лег и я.

Тревожные и милые картины рисовались мне, но затем отшатнулись, и я не видел уже ничего иного, лишь красные, сочащиеся кровью горы живой плоти […] На секунду по мне пробежал леденящий, полуосознанный страх, что и висельники, чувствуют эротическое наслаждение в свои последние минуты. Затем я проснулся.

С тысячей моих товарищей я попал в большой колхоз, где разводили розы. В центре ошеломительно цветущего розового поля размером в шестьдесят тысяч хольдов ⁶ стоял завод по выработке розового масла. Мы носили туда собранные лепестки, и там из них изготовляли розовое масло. Из тысячи тонн лепестков выходила пара литров.

Возле завода в мгновение ока возвели шесть длинных дощатых бараков, в которых мы жили. Нужно было ежедневно собирать тридцать килограммов лепестков, такая была норма. Эту норму я никогда не мог выполнить, поэтому всегда получал уменьшенную пайку хлеба. Я голодал. Впрочем, мы всегда были голодными. Голод – основная категория судьбы пленного.

По вечерам мы садились перед бараком и мечтали о вкусной еде. Среди нас был один мясник из Печа, он знал наизусть триста рецептов сэндвичей. Мы слушали его часами, а в конце едва не побили, настолько он нас взбудоражил.

В середине мая однажды ночью меня заколотило. Я явился в медпункт, который был общим с заводским медкабинетом. Врач была женщина около сорока лет, брюнетка, которую звали Наталия Андреевна. Она осмотрела меня, послушала мое сердце, легкие, затем в сопровождении конвоира послала в городскую больницу. Четыре или пять раз я туда ходил, меня осматривали, наконец установили, что у меня туберкулез. Меня изолировали. Рядом с больницей завода стояла маленькая хатка, в ней для меня устроили больничную палату на одного человека. Лечила Андреевна. Она каждый день приходила ко мне, садилась на край моей кровати и давала лекарство.

Она очень хорошо говорила по-французски, и я начал мало-помалу говорить. У цистерианцев я четыре года учил французский и знал довольно много слов. Андреевна принесла мне немецко-французский словарь, который днем я прятал. Она приносила и еду – вкусные супы, куриное мясо, хлеб с повидлом. Я не понимал, почему она так исключительно добра ко мне, но потом она сказала. Я похож на ее сына, который двадцатилетним погиб у Сталинграда. Она показала фотографию сына Коли. Действительно, мы были похожи. Ее муж, тоже врач, погиб. Она и о нем спустя время получила роковое извещение. Он не пережил в Германии каторжные работы и муки голода.

В один из вечеров она пришла ко мне, села на край моей кровати, взяла мою руку, затем склонилась надо мной и поцеловала.

Я влюбился в нее. Что мне еще оставалось?! Еще немного погодя я уже обожал ее.

– Что будет со мной? – спрашивал я и гладил ее обнаженное тело.

– Вернешься домой.

– Ты отпустишь меня?

– Судьба всегда уводит от меня тех, кого я люблю.

– Я люблю тебя, Наташа.

– Знаю. Тебе ничего другого не остается. Ты любишь потому, что я здесь. Если бы кто-то другой приходил к тебе, ты тоже любил бы.

– Ты права. Сначала человек действительно случайно в кого-то влюбляется. Но потом, когда

_______

6 Мера площади в Венгрии. 1 хольд равен примерно 0,5 га.

160

любовь уже рождается, крепнет, растет, она сама становится законом.

– А эта наша любовь?

– Это настолько сильный закон, что, пожалуй, я не хочу возвращаться домой.

– Лжешь, мой милый. Пленник всегда хочет освободиться, пленник всегда хочет вернуться домой.

– Я твой добровольный пленник.

– Не надо сейчас разговаривать. Иди ко мне, люби меня!

В конце августа в лагерь прибыла комиссия. Отобрали семнадцать больных, среди них был я. Нам сообщили, что мы возвращаемся домой. Я не слишком обрадовался. А Наташа плакала.

До отправки оставалось еще две недели. Две недели я прощался – с товарищами, с розовой плантацией… Распрощаться с Наташей я не мог. Пять дней и ночей я держал ее в своих объятиях, хотел зафиксировать каждое ее движение, каждую клетку, чтобы никогда не забывать. Я почувствовал в Наташе созданную для меня на мгновение бесконечность. Я стоял на большом, продуваемом ветрами холме, возвышающемся над розовым полем, лето несло за собой маленькие черные клубы пыли, и тишина была такая, что даже плакать я не мог.

Потом человек все забывает.

Наступил последний вечер перед отправкой. Наташа принесла с собой странный инструмент, похожий на щипцы зубного врача. Она подкрутила что-то на нем, подержала над огнем, а когда он накалился, подошла ко мне и прижала к внутренней стороне моего бедра. Выжгла на мне маленькую букву N. Снова накалила и вложила мне в руку. Я должен был выжечь на ее бедре начальную букву моего имени, маленькую букву М.

Мы безумно любили друг друга всю ночь. К рассвету я уснул. Когда я проснулся, Наташа исчезла. Больше я ее никогда не видел.

Во время купания, когда на моем бедре сверкает голубая буква N, передо мной встает Наташа, протягивает мне хлеб со сливовым повидлом, а я знаю, что больше никогда не смогу переступить этот порог, за которым из-под атак любопытных взоров я мог бы уйти в сам этот взор.

•  

Я вернулся домой через Дебрецен.

Моя мать во второй или, пожалуй, в третий раз родила меня, когда увидела.

Да, моя мать. Она умерла в 1947 году. С тех пор она постоянно витает надо мной, проходит мимо меня в даль, которая испепеляет свечением, в которой избалованные мальчики любуются дикими цветами, в которой над каретами снов пролетают птицы, всегда как вестники и всегда непрочитываемые.

Мать стоит в дверях, я лежу на кушетке, закрываю глаза, она ничего мне не говорит, и я не говорю. Она выходит в кухню, потом возвращается, останавливается возле меня и глядит.

•  

Целый год, до осени 1946-го, я лежал дома. Отдыхал, лечился, лечил себя. Лежал и читал. Этот год был для меня настоящим университетским годом. Годом «Волшебной горы». Туберкулез отступал, но постоянно повышенная температура создавала во мне странное, до конца непонятное волнение, которое я не мог сформулировать, но которое тлело в каждом моем жесте, в каждой моей мысли. Я не боялся смерти, не боялся болезни; вероятно, потому, что был еще очень молод. Впрочем, человеку не дано догнать мыслью, осознать собственную смерть.

Я перечитал мировую литературу, а по истории философии – всех крупных мыслителей. Я и впрямь стал «образованным».

Одно из самых потрясших меня сочинений, которые я тогда прочитал, рассказывало о двух молодых евреях, братьях. Они оба стали впоследствии известными раввинами. В 1800 году молодыми людьми они стали на путь искупительного паломничества. Однажды ночью они пришли в маленькое село. Хотя братья были смертельно усталыми, их охватил какой-то безымянный страх, они не могли оставаться в этом селе. Невзирая на свою усталость, они отправились в дальнейший путь. Так как хасидские ученики все записывали, братья записали и эту таинственную, необъяснимую историю.

Только гитлеровские годы после Холокауста сделали понятным тот страх, так как название маленького села, о котором шла речь, по оригинальным еврейским текстам – Ушпицын, то есть Аушвиц.

•  

До осени 1946 года я отдыхал. Ко мне приходили девушки, словно они знали что-то новое и важное из необъяснимого, из тайн королевских захоронений, замурованных в сердцевину пирамиды чувств.

Я много думал о религии, о Боге.

С Кристиной Сеге мы ездили на велосипедные экскурсии, иногда доезжали до Вышеграда.

Внизу, в глубине, как таинственная влюбленная змея, тихо скользил Дунай. Лето сомкнуло его рот, он не ревел, не бушевал, а лишь тихо курился; черными птицами на его цветущем пальто были птицы.

Я снова был счастлив. Кристина шествовала рядом со мной, ветер поднимал ее юбку к соснам, она брала меня за руку так мягко, внушая надежды, что я забывал о минутах и часах. Мы были слитыми, как сиамские близнецы, как Ченг и Енг, которые лишь вместе могли ложиться и вставать, ходить и бегать, садиться и подниматься.

Медленно темнело. Под черным плащом дали неподвижно приютились следящие за нами, отчеканенные звезды. Издалека доносились голоса пароходных труб, они гудели, как монастырский сад, полный монахов.

Кристина прижалась ко мне и заглянула в лицо.

– Я люблю тебя, – сказала она и поцеловала мой лоб.

– За что ты меня любишь? – задал я извечно лишний, извечно не нуждающийся в ответе вопрос.

– За то, что у тебя получаются замечательные каламбуры, – ответила она, смеясь.

– Поздравляю.

– Придумай еще какой-нибудь каламбур!

161

– Почему именно теперь тебе нужны каламбуры?

– Потому что я счастливая и грустная.

– Что счастливая, это нормально, но почему грустная? Отчего ты грустная?

– От быстротечности.

– От быстротечности?

– Да, меня пробирает холод от этого дьявольски красивого лета.

– А я грустный оттого, что грустная ты. Я тебя развеселю. Примемся за каламбуры. Что такое «муж»?

– Не знаю.

– Женатый факт? ⁷

Она смеется. Белый ряд ее зубов напоминает снежные равнины. Я целую ее. Мы стоим в сумеречном лесу, и я начинаю понимать, почему человек не может объять своей мыслью мир, Бога, страдание, смерть. Потому что если бы ему это удалось, он утратил бы любовь. Любовь – это напряжение вопроса, это маленькая статуя, запрятанная в песок вопроса. А со статуями нужно быть очень осторожным.

•  

В 1973 году я был в Рио-де-Жанейро, читал лекцию тамошним кинематографистам о «тайнах» кинотворчества. Вечером в гостинице я встретился с одной молодой женщиной-психологом, Марсией Феликс. Ей было двадцать восемь. Она пришла ко мне, и в течение двух дней, до самого моего отъезда, мы счастливо любили друг друга.

Она рассказала, как в мае 1971 года в порту Сантоса во время прогулки нашла маленькую гипсовую скульптурку, высотой примерно пятнадцать сантиметров, в которой ее тетка, сопровождавшая на прогулке, узнала копию морской богини Йеманя. Хотя песок и волны причинили фигурке вред, во многих местах с нее слезла краска, Марсия все же решила отнести оригинальную находку домой. Тетка предупредила, что скульптура, возможно, одна из ключевых фигур черной магии и может принести несчастье. Однако Марсия пропустила это мимо ушей и поместила изящную фигурку на камин.

В следующие месяцы Марсию начали преследовать несчастья. После того как она полизала кусок шоколада, у нее обнаружились признаки отравления. Она начала худеть, кожа ее становилась зеленовато-желтого цвета, она очень ослабела. Ухудшилась ее память, она едва могла выполнять свою работу. Когда же стала харкать кровью, пошла к врачу. В ее легких нашли затемнения, она стала туберкулезницей. Пять недель спустя туберкулез Марсии чудом бесследно исчез.

Вскоре после выздоровления неведомые силы пробовали ее физически уничтожить. Безо всяких причин взорвался паровой котел, и на лице, на шее, на обеих руках у Марсии возникли ожоги второй степени. Немногим позже взорвался масляный обогреватель и за малым исключением сжег все в комнате. Тогда еще не была установлена взаимосвязь несчастной судьбы и присутствия фигурки в доме.

Однако позднее, когда внутренний голос начал постоянно подталкивать женщину к самоубийству и Марсия каждую ночь чувствовала рядом с собой присутствие угрожающего духа, она пошла к знакомому медиуму и попросила у него совета. Медиум разъяснил, что на ней лежит проклятие, поскольку она присвоила жертвенный предмет, посвященный морской богине. Она сможет снять с себя проклятие только в том случае, если вернет предмет туда, откуда она его принесла.

Марсия основательно осмотрела скульптурку. Выяснилось, что области болезни и места повреждений и ран на ее теле, возникших в результате несчастных случаев, точно согласованы с теми же местами на поверхности скульптурки, на которой еще оставались оригинальные краски.

Вслед за тем она отвезла фигурку в порт Сантоса, туда, где нашла, и жизнь ее пришла в порядок.

Кристина вышла замуж, он стала женой евангелического священника.

•  

Итак, до осени 1946 года я отдыхал в Фехерваре, в родительском доме. Ко мне приходили девушки, женщины, словно они знали что-то новое и важное из необъяснимого.

Одну из моих возлюбленных звали Вера Фрезье Анталне. Ей было тридцать три. Это была красивая, высокая блондинка с голубыми глазами, вдова бельгийца, охотившегося в Африке. Она десять лет провела вместе с мужем, Антоном Фрезье, в Западной Африке.

Охотник грубо обращался с туземцами, носившими их багаж. Скоро тем надоели пытки, и они попросили помощи у известного шамана. Шаман принес из соседнего села труп мужчины и произвел над ним обряд. На труп надели одну из рубашек Фрезье, вплели несколько волосков хозяина в волосы мертвеца, достали также кусочки ногтей, найденные у хозяина в мусоре, и наклеили их на ногти мертвеца. Наконец переименовали труп, дав ему имя Антона Фрезье, сели вокруг него, стали петь и бить в барабаны. После многочасового пения и битья в барабаны шаман проколол длинной иглой сердце мертвеца. В этот момент охотник-бельгиец умер от разрыва сердца.

– Откуда ты знаешь, что произошло? – спросил я Веру, поглаживая ее грудь.

– Шаман рассказал, – ответила она.

– Шаман?

– Да. Я стала его любовницей.

– Тебе хорошо было с ним?

– О, ты не можешь себе представить, что знают о сексе эти черные.

– Много?

– Очень много, Научить тебя?

– Научи! – ответил я.

– Хорошо, я научу тебя, – сказала она торжественно и серьезно.

– Почему ты вернулась домой? – спросил я ее однажды ночью.

_______
7 В каламбуре обыгрываются слова nos – «женатый», teny – «факт», и составленное из этих корней, но не совпадающее с ними по значениям слово nosteny – «самка». – Прим. пер.

162

– Жены шамана прогнали.

– Ты оставила его?

– Шаман был такой же муж-размазня, каким и ты будешь. Все мужья такие.

– А сейчас что ты собираешься делать дома?

– Пока поживу с родителями. У меня осталось после мужа немного денег. Открою магазин. Секс-магазин.

– Здесь, в Фехерваре?

– Да, здесь.

– Ты с ума сошла!

– Почему? Думаешь, дело не пойдет?

– Неужто ты воображаешь, что сегодня в Венгрии допустят, чтобы ты продавала искусственные пенисы и вагины?

– Попробую.

– Попробуй. Может, случится чудо и тебе удастся.

– А еще я переведу «Кама-сутру». Я знаю ее почти всю наизусть. Мы с Антоном всегда вместе читали, а после всю ночь наслаждались друг другом.

Вера принесла мне одно из французских изданий «Кама-сутры», и мы вместе читали…

Вера Фрезье не открыла секс-магазин в Секешфехерваре. Перебралась в Будапешт и вышла замуж за американского полковника Джона Уэбстера, работавшего в Объединенной контрольной комиссии, который вдобавок был миллионером. Уэбстер погиб в корейской войне, и Вера снова овдовела. Сейчас она живет в Нью-Йорке, ей шестьдесят пять, и она занята тем, чтобы юридически обеспечить после своей смерти благосостояние двух своих пинчеров.

Когда я приезжаю в Нью-Йорк, всегда ее навещаю. В ее библиотеке на главном месте красуются экземпляры «Кама-сутры», вышедшие на разных языках. Как-то я сосчитал: тридцать два языка.

– Ты еще помнишь о своем плане открыть секс-магазин в Фехерваре? – спросил я ее с улыбкой.

– Я не забыла. Знаешь, что я сделала, когда впервые услышала о СПИДе? Тотчас купила три завода по производству противозачаточных средств. Почти даром продавали. Они никому не были нужны, их считали убыточными. И никто не думал, что резинка будет еще долго единственным эффективным средством предохранения от СПИДа.

– Ты гений, Вера.

– С тех пор пять раз оправдалась моя покупная цена. Эти мои заводы самые рентабельные. Сейчас я их расширяю.

– Можешь дать мне деньги на фильм?

– Кино я ненавижу.

– Почему? Ты могла бы списать из налогов…

– Когда Джон умер, короткое время моим мужем был один кинорежиссер, его звали Генри Такер.

– Ты разочаровалась в нем?

– Я очень его любила. Почти так, как тебя, дорогой.

– Он тебя обидел?

– Он отравил меня.

– Отравил?

– Да. Я диабетик, меня лечат инсулином. После того как Генри переселился ко мне, он давал мне инъекцию. Систематически передозировал инсулин. Я чуть не погибла от этого. Это все походило на плохое крими. У меня возникли подозрения, я наняла детективов. Его застали врасплох, он признался, что хотел меня убить ради наследства. Он умер в тюрьме.

– Согласись, не каждый кинорежиссер преступник.

– Знаю, дорогой, но не могу ничего с собой поделать. Как только слышу слово «кино», меня мороз по коже пробирает.

– Понимаю, Верочка.

Продюсер из Веры не вышел. Но она, тем не менее, смотрит каждый мой фильм и качает головой. В последнее время она стала уступчивее, сказала мне, что если бы я захотел как-нибудь перенести в кино историю ее жизни, которая, не правда ли, полна приключений, она дала бы деньги.

Однако у меня нет желания переносить в кино историю жизни Веры.

•  

В мои фехерварские санаторные годы я много беседовал с молодой монахиней, которая затем оставила свой орден и ушла в физики-теоретики.

Эржбет Сехер, которой в 46-м было двадцать пять лет, написала трактат и послала его ведущему теологу. Суть ее сочинения следующая. Есть вероятность того, что в мировой вселенной живут существа, которые гораздо умнее человека. Эта возможность тем более существует, коль скоро мироздание предположительно в четыре-пять раз старше Земли. Эти умные существа могут располагать такой техникой, о которой у нас и понятия нет. С помощью этой техники они могут завоевать значительные территории мироздания, несмотря на то, что мы еще не имеем о них представления. Существование таких умных творений выбивает, однако, почву из-под религии и главным образом из-под особых отношений между Богом и человеком. То учение христианства, по которому Иисус Христос как божеский сын, посланный на землю, изменил человечество, становится несостоятельным…

Эржбет Сехер пробовали убедить в ложности ее построений, а когда это не удалось, отлучили от церкви. Девушка оставила свой орден, немного поплакала, а потом стала моей любовницей.

Мы много гуляли, много говорили о Боге, она не могла примириться с отлучением.

Говорят, из нее вышел талантливый физик-теоретик, она написала книгу, имевшую большой успех, которая называется «Бог и современная физика». Она работает в Германии, прислала мне книгу. Я ее прочитал. В религиозных вопросах Эржбет исключительно взволнованна и скептична. Как видно, конфликт ее юности она не смогла забыть.

Один из самых интересных тезисов в ее книге касается свободы. Свобода, по ее мнению, это победа времени и пространства, победа пределов, достигаемых на пути выбора. Основа выбора – информация, с помощью которой выбирающий индивид полагает, что его выбор в данных обстоятельствах будет оптимальным. Человек потому может выбирать, что располагает малой информа-

163

цией. Если бы он обладал всей информацией, он не должен был бы выбирать, у него не было бы нужды в «свободе». Коль скоро Бог в пространстве и времени бесконечен, владеет всей существующей информацией и всегда знает, какой его выбор был бы оптимальным, у него вследствие этого нет альтернативы и он не может выбирать, стало быть, он не свободен.

•  

В 1946 году я приехал в Будапешт. О своей политической карьере я сейчас не говорю. Думаю, в данном случае в этом нет нужды. Сперва я был в Университете Мухараи, затем в этнографическим коллегиуме Арона Киша, а позже жил, работал и учился в актерском коллегиуме Арпада Хорвата.

Я поступил в Театральный институт на отделение кинорежиссуры. Сначала я хотел быть театральным режиссером, но Бела Балаж уговорил меня выбрать кино. Уже не помню, какие конкретно аргументы были у Белы Балажа.

Город был в состоянии разрухи, расчистить руины еще не удалось. Несмотря на это, эйфория жизни, начавшейся после катастрофы, напрягала и, мягко говоря, определяла, помимо всего, нашу любовную жизнь. Совместное общежитие коллегиумов, богатство переполнявших эмоций, оптимизм молодости, ожидавшей и желавшей строить будущее, – все это было благодатной почвой для любви. Танцовщицы, будущие актрисы, а также приходившие в гости из других коллегиумов будущие филологини и медики – выбор, одним словом, был огромный…

Вначале моей постоянной любовью была Кати Б. Ты говоришь, она не разрешила обнародовать ее имя. Что ж, тогда ее так и обозначим: Кати Б. Это была очень красивая девушка. Вечерами мы прокрадывались в пустое здание Парк-клуба, находившееся рядом с коллегиумом, и оставались там до рассвета.

В одну из ночей она, рыдая, призналась мне, что в 44-м была нилашисткой и в последние часы осады Будапешта ее назначили помощницей, так называемой Блитцмедхен, при подразделении противовоздушной обороны.

После этого признания я лежал рядом с ней без чувств, и на ум мне приходила Жужа Штерн. Я не мог больше прикоснуться к Кати.

– Как же ты могла стать нилашисткой, несчастная? Тебе же еще не было восемнадцати.

– Меня мой отец записал.

– Где сейчас твой отец?

– В тюрьме.

– Что он сделал?

– Ничего. Он был нилашистом, но ничего не делал. За это он получил два года.

– Ты рассказала здесь в коллегиуме, когда поступала?

– Не осмелилась.

– Что же нам теперь делать?

– Я люблю тебя.

– Кати, ты этого не можешь понять. Не можешь этого понять, – сказал я и чуть не расплакался.

– К нам пришли нилашисты и немцы. Мой отец говорил с ними. Они надели на меня форму, я металась под стволами их автоматов. Затем немцы ушли, и я сняла форму. Никто об этом не знал, никто не видел, только мой отец знает да еще ты. Я ничего не делала, милый. Ничего плохого не сделала, поверь мне!

– Знаешь, я не скажу никому, если ты сама не захочешь рассказать. Ты можешь. Об одном прошу: уйди из коллегиума!

– Я не понимаю тебя, дорогой. Только что ты говорил, что любишь. А теперь, когда я рассказала тебе о моей ошибке, моей ужасной ошибке, теперь ты уже не любишь? Все изменилось в тебе и вокруг тебя?

– У меня была жена-еврейка, которую я очень любил и которую расстреляли на берегу Дуная. Теперь ты понимаешь? Я знаю, ты еще ребенок и не понимаешь, во что тебя впутал негодяй-отец. Я не осуждаю тебя, не осуждаю, но прикасаться к тебе больше не могу. Не способен.

Она ушла из коллегиума, с тех пор я о ней не слышал. Ты говоришь, она уже бабушка и живет где-то в Баранья? И что очень испугалась, узнав от тебя, что я хочу рассказать о ней? Мне жаль ее. Я верил ей, и сегодня верю, что фактически она не сделала ничего дурного. Несмотря на это, есть вещи, которые необратимы, бесповоротны. И несчастен этот мир, в котором даже консьержам нужно быть героями!

В коллегиуме и в институте было много красивых девушек. Я в мои институтские годы был уже взрослым мужчиной, образованным юристом, а большинству девушек было по восемнадцать-девятнадцать лет, они, в сущности были еще детьми. Не знаю, почему эти милые девушки, которые сегодня уже зрелые женщины или бабушки, так свирепо протестуют против того, чтобы я упоминал их имена. Ханжеская страна эта наша маленькая родина!

•  

Итак, продолжим смотр моих милых маленьких солдат, которые генералы.

Актриса Ф. Ф. Мы любили друг друга. Я потому не могу ее забыть, что она едва меня не убила.

Мы хотели провести уик-энд в Пилиши, в маленьком дачном домике одного из моих друзей. В четверг я поехал туда один, чтобы там прибраться. В домике я нашел пару наручников. Понятия не имел, зачем мой друг держит на даче наручники, но не задумывался об этом слишком много. В коллегиуме мы ели много мучного, и я растолстел. Я думал, мне не повредит двухдневная диета, и приковал себя к столбу, стоящему посреди комнаты. Перед этим еду и питье я поместил так, чтобы нельзя было достать. Я полагал, что к субботе скину несколько килограммов. Ключ от наручников я забросил в дальний угол. Замысел был довольно идиотский. Ибо Ф. Ф. о договоренности забыла и прибыла туда лишь с опозданием на три дня в сопровождении подвыпившей компании. Естественно, я лежал в обмороке на полу комнаты, ногти мои кровоточили, так как я с отчаянным напряжением сил, царапая пол, пробовал достать недосягаемые напитки и пищу.

Ф. Ф. рыдала, а я бушевал. Она призналась, что не приехала потому, что занималась любовью с одним из моих однокурсников. Я не отвечал ей.

164

В компании была одна черноволосая русская девушка с голубыми глазами. Ее звали Марией Николаевной. Она училась в медицинском университете. В ее взгляде было какое-то особенное, пронизывающее излучение, от которого внезапно прогревалось твое тело.

Ф. Ф., раскаявшись, тихо плакала, а потом, показав на Марусю, сказала, что это благодаря ей я остался жить, что это она торопила компанию, увидев зловещие знаки и почувствовав опасность, угрожавшую моей жизни.

Моих друзей я скоро вытолкал, а Маруся осталась у меня на ночь.

– Почему ты приехала учиться в Венгрию? – спросил я ее после того, как, успокоившись, мы прильнули друг к другу на кушетке. Она уже совсем хорошо говорила по-венгерски.

– Вольф Мессинг послал сюда, – ответила Маруся.

– Кто это? – спросил я.

– Самый чудесный человек в мире. Чародей.

– Он был твоим любовником?

– Да.

– А потом?

– Он влюбился в одну грузинскую девушку.

– Ты не разгневалась на него?

– На него нельзя гневаться.

– А почему он тебя именно сюда прислал?

– Он сказал, что в Венгрии я могу найти мужчину, которого ищу с младенческих лет.

– Может быть, это я и есть? – спросил я с улыбкой.

– Нет, это не ты, мой милый.

– Откуда ты знаешь?

– Я это знала бы. Еще не пришло время.

– Расскажи о Мессинге.

– Ты ничего о нем не слышал?

– Ничего.

– Он родился в Польше в 1889 году. Стал всемирно известным медиумом, встречался с Эйзенштейном, Фрейдом, Ганди. И главное – со Сталиным. В 1940 году он предрек конец Гитлера. Немцы назначили вознаграждение в две тысячи марок за его голову.

– А сейчас он где?

– Дома, в Москве.

– Сталин верил в парапсихологию?

– Он не верил в нее, он верил только в Мессинга. Сначала тот должен был осуществить психологическое ограбление банка, чтобы Сталин ему поверил. В сопровождении двух сотрудников внутренних дел Вольф вошел в московский банк, положил перед кассиром вырванный из тетрадки пустой листок и внушил добросовестному служащему, что пустой листок это ордер на сто тысяч. Кассир без размышлений выплатил огромную сумму, а когда Мессинг вместе с двумя «ревизорами» вернул деньги, у того случился сердечный удар.

– Действительно интересно.

– Он осуществлял и более сложные задачи, чем эта. Сталин приказал ему, чтобы он проник на его дачу в Кунцево без каких бы то ни было разрешений. Можешь себе представить, какое это трудное дело. Вся местность полна агентами тайной службы и телохранителями. Мессингу удалось. В один прекрасный день дверь в кабинет Сталина открылась, охранники почтительно привстали, и в открытом проеме появился Мессинг. Когда Сталин, потрясенный, спросил его, как ему это удалось, тот ответил: «Я внушил охране и прислуге, что я Берия». У Берия же когда угодно был свободный вход к Сталину. Мессинг еще в начале войны напророчил, что в начале мая 1945 года война закончится и советские танки войдут в Берлин. Говорят, Сталин много раз использовал его и на плохие цели, но Вольф всегда говорил мне, что действовал в интересах Родины.

– Ты училась у него его науке?

– Этому нельзя научиться.

– Тогда как ты почувствовала, что я здесь в опасности?

– Это пустяки, всего лишь маленькая телепатия.

Наша любовь продолжалась недолго. Она действительно нашла мужчину, которого искала с детства. Она вышла замуж за Золтана Колоши, профессора-терапевта, они еще и сейчас живут вместе. У них три сына и пять внуков. Они мои хорошие друзья. Маруся больше никогда не рассказывала мне о Мессинге. Если я спрашивал об этом, она делала вид, что не слышит мой вопрос. Потом я уже и не пытался.

•  

Поэтесса Э. К. В связи с ней я вспоминаю один наш разговор, один незабываемый разговор.

– Чем ты будешь меня шантажировать? – спросила она, прижимая обнаженную грудь к моей ладони.

– Я буду тебе цитировать из Библии. О любви, о верности. Длинные страницы. Ты любишь меня?

– Очень, – ответила она.

– Что ты любишь во мне?

– Перечислить?

– Перечисли. Назови все.

– Я люблю твои волосы. Они такие, словно Бог создал самому себе тишайший лес. Я люблю твой лоб, потому что на нем пасутся невинные жеребцы и в их ржанье есть все то, о чем я мечтала в детстве каждое утро. Я мечтала о том, как однажды утром не взойдет солнце, только единственный мужской лоб будет освещать землю, и повсюду на траве будут лежать влюбленные; бедра девушек заслонят путь дьяволам, которые вознамерятся выхолостить великолепно сложенных мужчин. Но напрасно они прыгают, напрасно летают, ангелы их самих выхолостят своими ножницами с золотыми лезвиями.

– Ты сумасшедшая поэтесса! – вскричал я.

– Продолжать?

– Продолжай, но не словами, милая!

– Тогда иди сюда, ложись на меня.

– Я здесь, дорогая. Иди ко мне, иди. Держи меня крепче.

Как эпилептик, дергался я на ее крепком, как алмаз, теле.

•  

В 1949 году я впервые женился. Я взял в жены Кату Вовесны. Мое супружество с Жужей Штерн перед законной регистрацией прикончила История.

165

С Катой я познакомился в хореографическом коллегиуме. Мы влюбились друг в друга. Она была красивая девушка, очень хорошо танцевала. Родила мне двух детей, Кати и Нику, которые теперь уже взрослые. Кати керамик, а Ника кинооператор.

Поначалу у нас не было квартиры, мы слонялись по углам. Снимали комнату где-то на улице Штефания, у двух сестер, которые до этого были проститутками в Египте. Они работали в одной цирковой труппе в Каире, прежде чем вернулись домой. Мы жили у них, а в подвальном этаже жил подмастерье сапожника. У одной из сестер-циркачек была дочь калека, она забеременела от подмастерья. Мы не выдержали скандалов и удалились.

Переселились на улицу Дьярмат в подвальный этаж одной виллы. Жили в огромном помещении, тридцать метров на двадцать, и маленькая ванная примыкала к нему.

Кати была очень толерантной женой, мы до конца жили в «открытом» браке. Возлюбленные были и у меня, и у нее.

•  

Сперва я работал в производственном отделе студии хроникальных и документальных фильмов, снимал репортажи и документальные ленты. Много ездил в провинцию. Там тоже всегда встречался кто-нибудь, кто делил со мной постель.

•  

Осенью 1956 года вместе с Ансамблем Народной армии я три месяца провел в Китае. Вернулись мы в декабре.

Фантастическая страна, фантастические переживания. Трагичным было переживать 56-й год на таком огромном расстоянии. До нас доходили абсолютно противоречившие друг другу вести. Мы много раз встречались с Чжоу Эньлаем, который сначала объяснял, почему то, что происходит в Венгрии, это революция, затем – почему это не революция. Неуверенность, тревога за соотечественников, оставшихся дома, усиливали возникшее в нас нервное состояние.

Китайские женщины были очень любезны с нами, постоянно улыбались. Я никогда не знал, что означает их перманентная улыбка в уголках губ. Это лишь затвердевшая форма вежливости или что-то большее, может быть, конфиденциальный знак интимного желания?

Вокруг нас было много девушек, все наше обслуживание обеспечивали женщины. Они были при нас все время, пока проходило турне нашего ансамбля. Большинство их уже были в Венгрии, они у нас учились и довольно хорошо говорили по-венгерски. Они были нашими переводчицами.

Завязать отношения с ними было трудно. Они очень боялись. Если кого-нибудь уличали в «любовных приключениях», она бесследно исчезала. Самая благоприятная возможность всегда предоставлялась в поездах. Мы проделывали огромные расстояния по железной дороге, в такое время у каждого было в распоряжении отдельное купе.

Китайские женщины были очень благодарными и услужливыми в любви.

Вспоминаю двух девушек. Одну из них звали Чи Ченг, она была филологиня и бегунья на короткие дистанции.

В Пекине она пришла ко мне ночью в комнату, разделась и легла рядом.

– Почему ты пришла ко мне? – спросил я ее и поцеловал.

– Ты нравишься мне, – ответила она, улыбаясь.

– А ты не боишься?

– Да, боюсь.

– Тебя будут преследовать, если узнают, что ты была со мной?

– Да.

– И все же ты пришла?

– Возьми меня в жены!

– Это невозможно, милая. У меня уже есть жена.

– Я хотела бы жить в Венгрии. Там я себя хорошо чувствую.

– Поезжай снова.

– Не разрешают. Только в том случае могу, если кто-то на мне женится.

– Я слышал, ты очень способная бегунья.

– Да, если я поеду на Олимпиаду, я выиграю.

– Ты можешь приехать к нам на соревнование. У нас тоже каждый год проводятся атлетические соревнования.

– Но я влюбилась в тебя.

– Я рад тебе. Ты милая. И я люблю тебя.

– Если бы ты взял меня в жены, я была бы тебе благодарна. Я всегда была бы благодарна за это.

– Я уже сказал тебе, милая, что у меня дома есть жена и двое маленьких детей. По закону у меня может быть только одна жена. И у вас это так, ты же знаешь…

– Что же мне тогда делать?..

– Поищи кого-нибудь здесь среди нас, кто нравится тебе, а ты ему и кто вдобавок не женат.

– Но сейчас я все же еще могу любить тебя.

– Иди сюда, дорогая.

На рассвете она выпорхнула из моей комнаты.

Две недели спустя она нашла себе среди нас жениха. Ее взял в жены тенор Бела Фелтеш. Иногда я встречаюсь с ними на улице Непкезтаршашааг. В таких случаях мы церемонно целуемся. Чи Ченг улыбается. Я и сейчас не понимаю, что означает эта улыбка. Насмешливая, высокомерная, сообщническая, благодарная или просто вежливая?

Другую девушку звали Ли Юнхао, точно так же, как жену Мао. Я спросил у нее, не родственница ли она великой жене великого председателя. Она с улыбкой отвергла это предположение. Просто случайное совпадение, сказала она и махнула рукой.

С ней у меня завязалось приключение в поезде. У меня расстроился желудок, был жар, я очень плохо себя чувствовал. Ее назначили ко мне, чтобы она за мной ухаживала. Она была такая нежная, такая внимательная, что уже через два дня я здоровехонько зубоскалил в купе.

Ли Юнхао была очень красивая. Я знаю, что говорю. Не много женщин доставили мне столько

166

радости и наслаждения, как она. Ее губы были такие искусные и такие услужливые, как прелестный пушистый ручной зверек. Она начинала свои аттракционы на моем лбу, а заканчивала на ступнях. Ее пальцы, эти маленькие электрические птицы чувственности, порхали из одного гнезда моего тела в другое. Я не успевал задавать ей своим телом вопросы, как быстрее скорости света прибывал ответ из гнезд ее тела.

На рассвете я проснулся в тот момент, когда Ли Юнхао склонилась надо мной и пристально меня разглядывала.

– Что-нибудь случилось? – спросил я и погладил ее по голове.

– Мне приснился ужасный сон, – ответила она и прильнула ко мне.

– Что ты видела, дорогая?

– Мы идем в большом городе, мы двое, а вокруг горят дома, старые женщины и сгорбленные старцы спотыкаются на улицах, и ты плакал.

– Ты могла меня утешить?

– Не могла.

– Что еще случилось?

– Потом я тебя не видела. Напрасно я тебя искала, нигде не могла найти.

Позже, уже дома, я сопоставил время сна. Ли Юнхао рассказала мне свой сон 4 ноября на рассвете ⁸.

В декабре мы прибыли домой. Ужасным переживанием было это прибытие на родину. Мертвые, расстрелянные дома. Следы баррикад, трагедий.

Ката во время моих дальних странствий влюбилась в молодого человека. До 1959 года мы еще жили вместе в нашей квартире на улице Роньва. И попрощались друг с другом, как хорошие друзья.

Где-то в 58-м я познакомился с Мартой Месарош. Она тоже работала в производственном отделе студии хроникальных и документальных фильмов. Тогда она переселилась из Румынии. Она была женой живущего там венгерского кинорежиссера и родила ему сына. Ребенка она привезла с собой.

Наша встреча вылилась в любовь. О детстве Марты не нужно много рассказывать – а это почти невероятная история, – ведь она рассказала историю своей жизни в фильмах «Дневник для моих детей» и «Дневник для моих любимых».

Сначала мы жили с ней на снятой квартире в доме, где ресторан «Эмке», позднее получили квартиру на улице Клаузал.

Отец Марты, Ласло Месарош, был скульптор. Один из самых талантливых представителей предвоенного поколения венгерских скульпторов. Он стал коммунистом. Вместо поездки в Рим по стипендии он эмигрировал с семьей в Москву. Сталин убил его, подобно многим другим несчастным мученикам. Марту и двух ее сестер-близнецов после того, как их родная мать умерла, взяли к себе выжившие венгерские эмигранты. Так ей удалось после 1945 года вернуться домой, в Венгрию. Она едва говорила по-венгерски, ее приемной матерью стала сотрудница госбезопасности, полковница.

Марта Месарош – нонконформистская личность, она не примирилась с вегетативной жизненной формой, обеспечивавшей ей благополучие привилегированного саженца. Она беспокойно искала правду мира и свою. Окончила в Москве Институт кинематографии, работала с мужем в Румынии, затем, когда увидела, что не получает достаточно возможностей, поехала домой.

Я любил ее. Она была дикой, носила в своих клетках воспоминания ужасных лет (голода, например, когда самым большим деликатесом была репа, утащенная с поля) и обнаруживала глубину страдающего человека.

Ее приемной матери не нравилось, что она живет со мной, для нее по каким-то причинам я был воплощением декадентства. Она пробовала разлучить нас, но мы только смеялись над ее примитивными попытками.

Я был свидетелем самого потрясающего переживания Марты в начале 60-х годов.

Она получила сообщение, что ее отца реабилитировали и чтобы она поехала в Москву по указанному адресу, где все узнает. В Москву мы поехали вместе. Я уже не помню, на какой улице, параллельно улице Горького, стоит здание приблизительно километровой длины, одна из резиденций КГБ. Когда-то, вероятно, тут были суды. По крайней мере, внутренняя планировка помещений, огромные залы и сводчатые входы позволяют делать такие умозаключения.

У проходной мы протянули извещение. С вооруженным часовым спорила молодая, темпераментная женщина. Внезапно она начала реветь, затем распахнула толстую фуфайку. Верхняя часть ее тела была обнаженной. Двумя тугими грудями она чуть не сдвинула здание.

Нам дали молодого солдата, который проводил нас в здание. Там были длинные коридоры, словно бесконечные шоссе, замкнутые с двух сторон стенами с дверями.

Марта вошла в один из кабинетов, а я остался снаружи ждать ее. Она отсутствовала с полчаса.

Вышла, рыдая, с маленькой коробкой в руках. Она так в нее вцепилась, что не могла дальше идти. Держала передо мной коробку. В ней были серебряные карманные часы, черная маленькая расческа, несколько монет и сломанный карандаш.

Я тоже начал плакать.

Перевод с венгерского А. Трошина

Окончание следует

_______
8 4 ноября 1956 года советские танки вошли в Будапешт. Началось подавление венгерского восстания. – Прим. пер.

167

Хернади Дюла. Возлюбленные Миклоша Янчо // Искусство кино. – 1992, № 7. – С. 143-158.

«ИК». Избранная проза

Дюла Хернади

Возлюбленные Миклоша Янчо

В 60-е годы я начал ставить игровые фильмы. «Развязка и завязка», «Без надежды», «Звезды и солдаты» имели успех. С этим «так называемым» успехом изменилась моя жизнь. Что это означало? Просто я попал в иной, более широкий, более интернациональный информационный поток. Ко мне приходили зарубежные журналисты, мы ездили на фестивали, появилось очень много новых знакомых. Я этот процесс переживал, проживал как качественную перемену.

Марта тоже начала делать игровые фильмы. «Ушедший день» и «Лунный венец» хорошо принимали.

Жюри Каннского кинофестиваля 1967 года едва ли желало заметить «Без надежды». Так как никто не делал ему рекламу, члены жюри фильм проспали. В следующем, 1968 году пригласили «Звезды и солдаты». Говорят, он получил бы «Золотую пальмовую ветвь», если бы… 1968 год был во Франции годом студенческих волнений. Фестиваль был прерван, премий не присуждали.

В Париже я жил у моего друга Дюри Сюча. Он был одним из главных столпов театрального агентства Мартон. Очаровательный, любезный молодой человек. Мы мгновенно стали хорошими друзьями. Я еще расскажу о нем. Его квартира находилась в элегантном XIV районе, мы следили оттуда по телевидению и радио, что происходило. Говорил де Голль, де Голль сказал это, де Голль сказал то, генерал Массю прибудет со своими парашютистами, генерал не прибудет со своими парашютистами и т. д., и т. п.

Еще до наступления всеобщей забастовки Дюри Сюч привел к нам известного актера Жака Шарье, бывшего мужа Брижжит Бардо, который видел мои фильмы и хотел что-нибудь со мной сделать в качестве продюсера и актера. Я рассказал ему одну тему, он ее купил. Если мне не изменяет память, он заплатил мне двадцать пять тысяч франков. Тогда это, и особенно у нас, была почти невообразимая сумма.

Из Парижа нам надо было ехать на фестиваль в Пезаро, куда нас пригласили. Транспортные служащие тоже бастовали, не было ни самолета, ни поезда, ни автобуса. Мы наняли частную машину. За пятьсот франков водитель довез нас до итальянской границы. Путь этот был восхитительным, мы ехали через Альпы, маршрутом Наполеона.

В Пезаро уже была венгерская делегация: Кати Ковач, Иветт Биро, Ласло Б. Надь¹ и другие.

Я встретился там с одной бельгийской стюардессой, Жаклин Эванс. Она в одиночестве отдыхала на морском берегу, в маленьком бунгало. Иногда приходила в фестивальный зал, смотрела фильм-другой. Однажды она попала как раз на «Звезды и солдаты». Ей понравилось, и она меня разыскала. Марта с группой фестивальных гостей уехала на экскурсию в провинцию, два дня ее не было в городе. Я просто был не способен уклониться от приключения.

Жаклин была высокая, как красивый жираф, с белоснежным телом. И у нее не было на ногах мозолей. Это приятное качество сегодня такая же редкость, как белый трюфель. Она повела меня гулять, мы дошли до кладбища. Жаклин подвела меня к довольно странной могиле. Вместо креста на холмике стояла уменьшенная копия пассажирского самолета, и маленькие окна в нем были освещены изнутри.

– Чья это могила? – спросил я.

– Моего любовника, – ответила Жаклин с глазами, полными слез.

– Он тоже имел отношение к авиации?

– Мы оба грохнулись.

– И ты?

– Да.

– Где?

– Здесь, близ Пезаро. Это случилось ночью. Мы занимались любовью на одном из задних кресел. Он был внизу, я сидела на нем. Когда мы коснулись земли, передняя часть самолета разле-

_______
1 Кати Ковач – популярная венгерская эстрадная певица. Снималась в нескольких фильмах, в том числе в «Ушедшем дне» и «Лунном венце» Марты Месарош, в «Сияющих ветрах» Миклоша Янчо.
Иветт Биро – известный венгерский кинокритик, редактор журнала «Фильмкультура» (1965–1973). В середине 70-х годов эмигрировала.
Ласло Б. Надь – известный венгерский кинокритик, один из духовных вождей венгерского киноискусства 60-х годов. В 1973 году покончил с собой.– Здесь и далее примечания переводчика.

143

телась, осталось только то кресло, на котором были мы. Шарль умер от удара. Я была на нем. его тело приняло удар и спасло меня.

– Почему ты не бросишь летать?

– Страсть. Это подобно героину или сексу.

– Не боишься?

– Ни капли.

Стены ее бунгало были увешаны фотографиями Шарля. Мужчина был похож на меня. Жаклин показала на снимки.

– Поэтому я и искала тебя. Я видела твои портреты в журналах. Ты хочешь лечь со мной?

– Да, – ответил я тихо.

Наслаждение действительно нельзя определить. Наслаждение — это сказка, в наслаждении мир становится сказкой, мир в ней то, что он рассказывает о самом себе. В наслаждении кончается история, с его помощью человек переходит в мифологическое время. А время мифа – за утверждение желания, в сравнении с отрицанием желания в христианстве, которое нечто иное, как голод, страх, страдание.

Жаклин была умна, я с удивлением внимал ее странным речам.

– Ты знаешь Марка Твена? – спросила она с таинственной улыбкой па лице.

– Знаю.

– Что ты знаешь из его произведений?

– «Тома Сойера», «Гекльберри Финна».

– А «Письма с Земли» читал?

– Нет.

– Он говорит в них о том, какая разница между мужским и женским сексом. Производятся математические расчеты. По его мнению, мужчина способен на сто актов в год, а женщины на три тысячи. За всю жизнь мужчина может осуществить пять тысяч актов, а женщина, по сравнению с ним, сто пятьдесят тысяч. Поэтому если бы мир был справедлив, мужчине нужна была бы одна тридцатая женщины, в то время как женщине полагался бы мужской гарем из тридцати человек.

Жаклин была дикой, кусалась, царапалась, она не хотела считаться с ходом времени.

На другой день она уехала. Мы договорились, если я буду в Брюсселе, разыщу ее. На следующий год нас пригласили в Голландию и Бельгию. В Брюсселе я позволил по домашнему телефону Жаклин. Мне ответила печальным голосом пожилая женщина. Сказала, что ее дочь три месяца как погибла, произошла авиакатастрофа в Южной Африке. Я, не говоря ни слова, положил трубку. В тот вечер я очень много пил.

В 1969 году в Канне участвовали «Сияющие ветры» и вне конкурса показывали «Сирокко» Жак Шарье был главным исполнителем в «Сирокко». В фильме играла также Марина Влади.

Из Парижа мы поехали в небольшое поместье Шарье, расположенное в сорока километрах, которое он называл «Мулен». Там я познакомился с его новой женой, Франс, которую Жак взял из семьи одного миллионера, и с Николя, девятилетним сыном Брижжит Бардо и Жака.

Жак безумец. Ему надо было бы носить очки в три диоптрии, между тем он упорно без очков вел машину со скоростью сто сорок километров в час.

В 1960 году Бардо родила ему сына, а в 1962-м они уже расстались. Жак дважды делал попытку самоубийства, подрался с Сэми Фреем, партнером Брижжит. Что и говорить, вел себя до вольно сумасбродно. В конце концов и у Бардо сдали нервы, она порезала себе вены и приняла кучу снотворного. К счастью, ее вовремя доставили в больницу и спасли.

Что Жак безумец, это правда, но правда и то, что я не много встречал таких славных парней, как он.

Двухэтажная «мельница» стояла в центре великолепного парка, парк пересекат ручей, в речке плескалась форель, повариха-негритянка готовила обед. Одним словом, все было, как это описано в толстых романах. Я провел у них неделю и чувствовал себя хорошо. После обеда мы стреляли в тарелочки, по утрам играли в теннис, купались в бассейне, устроенном на крыше здания, играли в пингпонг на столе, установленном в парке. Сын Бардо, темноволосый, симпатичный ребенок, был в очень хороших отношениях с женой Жака и быстро подружился с нами.

Однажды вечером Шарье ждал гостя, своего соседа, знаменитого винодела, кошрому принадлежали окрестные виноградники. На террасу вошел высокий, худощавый мужчина лет шестидесяти. Я тотчас узнал его. Было видно, что и он узнал меня. Ни один из нас ни словом не обмолвился о том, что мы уже встречались и в довольно неудобных обстоятельствах.

В дружеской компании Дюри Сюча я познакомился однажды с Илоной, молодой, красивой девушкой-эмигранткой. Вечером того же дня она привела меня к себе. У нес была богато обставленная, большая квартира.

– Где ты заполучила эту красивую квартиру? – спросил я.

– Она не моя. Моего друга.

– Кто он?

– Владелец кампании самолетов-такси. Хороший парень.

144

– Где он сейчас?

– В Лондоне. Он тоже водит самолет. Полеты его страсть.

– Когда он вернется?

– Через три дня.

Илона была любезной и преданной. На рассвете меня разбудил странный шум, как будто кто-то ковырял в дверном замке. Я разбудил девушку. Она в испуге показала мне на террасу перед окном: «Он вернулся! Уходи через окно!» Так как квартира находилась на четвертом этаже и было бы трудно спускаться по водосточной трубе, я не двинулся с места, остался лежать в постели. В комнату вошел сосед Шарье. С минуту он глядел на нас, затем оценив декамероновскую ситуацию, ничего не говоря, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Илона испуганно вскочила:

– Что теперь будет? – спросила она, побледнев.

– Не знаю. Подобное уже было?

– Было.

– И чем закончилось?

– Он меня еще больше любил. Я должна была ему рассказывать, как все происходило… Много раз надо было рассказывать.

– В таком случае нет большой беды.

– Не знаю, я боюсь.

После этого я за километр обходил место приключений. И Илона больше никогда не появлялась в компании Дюри Сюча. Я спрашивал, но никто не слышал о ней.

Шардон – так звали соседа – приветствовал Жака, затем представился мне. Мы вежливо поболтали о том о сем: о виноградниках, о винах, потом о полетах. Жак спросил у него, где его жена. Шардон ответил с улыбкой, что чуть позже придет и она.

Женой его была, естественно, Илона. Она тоже сделала вид, будто мы только сейчас познакомились. Мы представились друг другу, я поцеловал ей руку. Позже она рассказала, как переходила венгерско-австрийскую границу, где жила в Будапеште, где живут ее родители, в каком районе, на какой улице. В итоге я уже действительно не понимал, юнец я или наивная девица, такой абсурдной выглядела для меня эта высшая школа сценической игры.

Где-то около полуночи они ушли. Жак, смеясь, сообщил мне, что все знает. Илона в постели рассказала ему обо мне. Я не понял, почему им надо было делать вид, будто мы никогда не встречались. Жак и на это ответил. Илона ему рассказала, что Шардон только тогда что-то может в постели, когда находит ее с другим мужчиной. После этого у него великолепно получается. В этом извращении существенно также то, что другой мужчина только средство, вещь и ничего более. Вот почему, если она после этого когда-нибудь в жизни встречает того мужчину, вынуждена вести себя так, словно никогда прежде не знала этого человека.

– А ты? – спросил я.

– Это другое дело. Я владелец соседнего поместья, и мы постоянно встречаемся. Илона никогда не предаст меня ему, – ответил Жак.

– Неплохо, – сказал я немного кисло, как подобает простому средству, вещи.

В Канне я вышел на поклоны в большом зале фестивального Дворца после «Сияющих ветров», затем мы сели на большую моторную лодку Жака и отправились по морю в построенный близ Сен-Тропеза новый курортный городок Порт-Гримо, имитирующий Венецию. В этом городке главные улицы – каналы, по которым можно передвигаться только на лодках. Дома «люкс» раскупили по фантастическим ценам промышленники, аристократы и быстро обогатившиеся снобы. Вилла Жака тоже очень элегантная и щегольски богатая.

В один из дней я был предоставлен самому себе, хозяева дома с Мартой отправились в Сен-Тропез за покупками. Я облюбовал себе забавный ресторанчик на набережной, он был абсолютно пустой, летний сезон еще не начался. Сел за маленький столик, непосредственно у берега, смотрел на голубую воду, на холмы вдали и, должен сказать, был почти счастлив. Вдруг меня охватило какое-то странное беспокойство. Я почувствовал, как у меня напрягались одно за другим голова, спина; напряжение поселилось где-то, над мозжечком, потом спустилось вниз, в грудную клетку, в сердце, в желудок. Я обернулся. Позади возле одного из столиков лежал большой гепард и смотрел на меня. Кровь застыла в моих жилах. Поблизости не было ни официанта, ни посетителя.

Я сидел, не двигаясь, а он, не шелохнувшись, лежал. Я завороженно глядел на гепарда, и он невозмутимо рассматривал меня, будто раздумывая, стоит ли ему подняться и растерзать этого наделавшего в штаны типа. Вскоре появился его хозяин, местный ветеринар. В ответ на мое укоризненное замечание молодой человек, смеясь, сказал, что его «Газелла» не опасна, она еще никого не тронула.

После обеда мы одновременно покидали ресторанчик. Один из официантов погладил «Газеллу» по голове. Животное едва не оторвало ему руку. Текла кровь, приехала «скорая помощь» с сиреной, а я с дрожью в ногах поспешил домой.

145

Жак представил меня Брижжит Бардо. Мы отправились кататься на моторной лодке. Остановились перед одноэтажной, скромной по очертаниям виллой, причалили к берегу. Жак стал кричать: «Брижжит! Брижжит!» Немного погодя перед занавеской в открытом окне, занимающем всю стену и достигающем земли, появилась Бардо. На ней было бикини. На средних пальцах правой ноги сверкали две мозоли. Человек слишком часто видит «звезд» на фотографиях и поэтому действительность – незначительные физические дефекты – воспринимает, как маленький ребенок, когда видит соитие своих родителей. Он думает, что видит что-то ужасно стыдное, а это лишь ожившая скульптура самой человеческой любви.

Брижжит была любезна с нами, интересовалась сыном, угощала напитками. Ее партнером в тот момент был молоденький студент университета, брюнет, юноша умный и спокойный. После обеда мы купались в море, а на другой день она пригласила нас, сказав, что будет одна.

Я тщетно звонил на следующий день Марте, она очень подружилась с женой Жака, и они снова отправились в поход за покупками. Жак улыбался:

– Мне нужно ехать в Канн, так что ты один остаешься с Брижжит. Надеюсь, сможешь уговорить ее, чтобы она снималась в твоем фильме.

– Попробую, – ответил я немного неуверенно.

– Единственное не забудь: при ней нельзя хвалить Роже Вадима.

– Мне это нетрудно.

– У меня такое чувство, что она хотела бы сделать что-нибудь серьезное.

– Я расскажу ей историю о женщине-адвокате.

– Что это за история?

– История о том, как в начале века одна молодая анархистка, адвокат, кого-то убила, чтобы доказать, что власти всегда выбирают преступника среди бедных. В конце концов убийство приписывают одному несчастному цыгану и вешают его… Только после повешения женщина-адвокат доказывает общественности, что убийцей была она, и вслед за тем кончает с собой.

– Брижжит это не понравится.

– Почему?

– Потому что она никогда не принимала принцип «цель оправдывает средства». Ты только не думай, что у нее нет ума! Есть! И много!

– Не знаю.

– Ну так узнаешь.

Жак извинился, что должен уехать. Брижжит очень жалела, но не слишком задерживала. Мы остались одни. Я уже не помню точно наш разговор, но все-таки попробую его реконструировать:

– Я видела «Без надежды». Хороший фильм, – сказала она, складывая губы бантиком.

– Благодарю, – ответил я с немного наивной простотой.

– Я еще не была в Венгрии.

– В таком случае имею честь пригласить.

– Благодарю, – сказала она с невинной простотой.– Говорят, красивая страна.

– Да, интересная.

– Сколько фильмов вы уже сделали?

– Шесть. А вы?

– Я не считала. Много. Вы их видели?

– Да. Я думаю, все.

– Нравились?

– Нравились. Очень нравились.

– Вы это говорите только из вежливости.

– Я не из вежливых людей. Скажите, кто будет ваш следующий муж?

– Не знаю, у меня нет большого желания вступать в брак. Впрочем, у вас есть хорошие вопросы?

– Я бы хотел сделать с вами фильм.

– А я не хотела бы.

– Почему? – спросил я с удивлением.

– Вас не интересует психология.

– Вы не правы. Меня интересует психология.

– Вы структуралист, а я экзистенциалист.

– В кино они очень хорошо уживаются друг с другом.

– Хотите виски?

– Пожалуй.

Мы выпили. Потом она села рядом со мной, притянула меня к себе и поцеловала.

Я разглядывал ее лицо, ее пухлые, вытянутые, как у карпа, губы, ее широкие ноздри, ее подведенные горящие глаза, удивляющиеся, спрашивающие, отдающиеся и в то же время грубо приказывающие, ее вытянутые, стройные бедра, ее упругие груди.

Две красивых собаки пробежали по комнате, как два белых ангела.

Оргазм – белый плод. Белоснежный. Сверкающим ножом его рассекает кто-то, кого в комнате нет, лишь его фотокарточка витает где-то в районе спины, на выступающих бугорках позвоночника, но под чьим ножом вселенная тотчас, в доли секунды, наполняется разметавшимися в золотистой прохладе криком, воем, ревом и любимым вкусом белоснежного плода.

146

Мы вышли к морю, полчаса поплавали, затем снова предались гудению колоколов, грохочущей, словно земные лошади, тишине, тому, что не забывается.

Мы лежали рядом, она долго молчала, не проронив ни слова. Все было так, словно я уже давно умер и в сопровождении смерти за мной пришел кто-то еще, в чьем теле трепещут стрелы счастья.

Вечером возвратился Жак, он смотрел на нас, улыбаясь.

– Брижжит, ты ведьма.

– Почему я ведьма?

– Потому что, когда ты вскрыла себе вены по моей глупости, дьявол подменил твою кровь.

– Ты опять несешь чушь!

– Я говорю серьезно.

– Иди к черту!

– Вы сделаете с Миклошем фильм?

– Не думаю, – ответил я грустно.

– Почему нет?

– Брижжит говорит, меня не интересует психология, а ее интересует только это.

– Она еще передумает.

– Я был бы этому рад, – ответил я.

Брижжит проводила нас до моторной лодки. Мы поцеловали друг друга. Так тихо, так нежно, что Жак смущенно отвернулся. С той поры я не встречался с Брижжит Бардо.

На другой день мы вернулись в Канн, чествовали Жака, главного исполнителя в фильме и продюсера, который в тот день арендовал помещения каннского казино. С какого-то завода в качестве рекламы он получил в подарок сто бутылок виски. Мы пили всю ночь. В напитке, клянусь, была отрава. Все от него посходили с ума. Мы пригласили очень много гостей, в том числе венгерскую делегацию из пятнадцати человек. Самой красивой женщиной среди гостей была, несомненно, Марпесса Доун, исполнительница главной роли во всемирно известном фильме «Черный Орфей». Я танцевал с ней до утра. Она мне очень понравилась, и, вероятно, я ей, она всем отказывала, кто приглашал ее на танец, хотела танцевать только со мной.

К утру все напились и одновременно обезумели. Все пары начали скандалить. Поссорились и мы с Мартой. Она не впустила Шарье в комнату его жены, и он спал в кресле перед дверью. Когда же после каким-то образом проник в комнату, он побил Франс. К обеду участники ночи слетелись на пляж. У каждого на лице, вокруг глаз, на шее, на лбу синели следы отравленного виски. Улыбаясь, без замечаний, мы измерили друг друга взглядами, после чего с аппетитом пообедали.

Марта с венграми уехала домой, а я в одиночестве вернулся в Париж. Договорился с Марпессой, что мы позвоним друг другу. Я жил в отеле «Монталямбер». Уже на следующее утро меня ждала у портье записка, в которой говорилось, что мы должны встретиться в полдень на Елисейских полях в кафе «Фуке».

Все посетители кафе подняли головы, когда Марпесса вошла в зал. Многие еще помнили «Черного Орфея», но и кто не помнил, тот тоже зачарованно смотрел на темнокожую красавицу.

Три дня мы не вылезали из постели, пищу и напитки нам приносили в номер. Я не мог налюбоваться прекрасным телом Марпессы, ее живым, оригинальным умом. Я только не мог понять, почему время от времени она подходит к окну и выглядывает на улицу, словно кого-то ждет.

– Отчего ты так беспокойна? – спросил я ее, начиная тревожиться.

– Боюсь Фелициена.

– Кто это?

– Один из моих продюсеров. Он в меня смертельно влюблен, а я убежала от него. Он найдет.

– Ты сказала, куда идешь?

– Нет, но он догадается. В Канне, когда я всю ночь танцевала с тобой, он наутро меня избил.

– Это от отравленного виски, – сказал я успокоительно.

– Нет, этот парень сумасшедший. Да и в Бразилии другие обычаи, мой милый! Там, если кто-то кого-то обманывает, умирает.

– Не шути, радость моя. Не думаешь же ты, что он хочет убить?

– Либо меня, либо тебя. Я боюсь, Миклош!

– У меня тут есть один друг, у которого знакомства в полиции. Позвонить ему?

– Позвони!

Я позвонил Дюри Сючу. Спросил, сохранились ли у него старые связи в полиции, которые завязались еще в годы Сопротивления, так как Дюри был партизаном. Он с готовностью предложил свою помощь. Уже через полчаса Дюри перезвонил, сказал, чтобы мы не покидали гостиницу, его друзья будут нас охранять.

После обеда у нас появились два детектива, попросили у Марпессы фотографию Фелициена, затем вежливо поблагодарили и удалились.

Ночью в дверь кто-то постучал. Первой проснулась Марпесса, растолкала меня и испуганно прошептала мне в ухо:

147

– Он здесь.

– Кто здесь? – спросил я сонно.

– Фелициен.

– Исключено. Это детективы…

Снова постучали. Я бесшумно подкрался к двери и, прильнув к замочной скважине, стал слушать. Кто-то подбирал ключи, затем дверь медленно отворилась.

В дверях стоял Фелициен, в его руках был пистолет. Он приказал мне отойти в угол. А Марпессу заставил одеваться. Она уже была почти готова, застегивала блузку, когда дверь распахнулась, в комнату влетели детективы, схватили Фелициена и надели на него наручники. Все это продолжалось секунды. Ни слова не говоря, они увели непрошеного гостя.

Марпесса кинулась на кровать и начала рыдать. Я не мог ее успокоить.

На другой день в полиции ей сообщили, что Фелициена содержат в камере предварительного заключения, он предстанет перед судом, что нет, дескать, причины для страха. Марпесса решила не оставаться дольше в Париже, села на самолет и даже мне не сказала, куда направляется. Я стоял в стеклянном зале аэропорта у окна и в отчаянии наблюдал выход пассажиров. Автобусы стояли перед огромными самолетами, но ни в одном из них не было Марпессы.

Может быть, все это мне только пригрезилось? Может, я и не встречал Марпессу Доун и все это было лишь огненно-красным гипнотическим цветком карнавала в Рио-де-Жанейро, который я не могу выкинуть из той торбы, что на меня повесили еще на розовом поле в Крыму?

Дюри Сюч не раз унаследовал состояния разных своих родственников и стал миллионером. Но деньги ему достались зря, ибо в своей депрессии он не мог быть им господином. Он имел поразительное количество женщин. Каждый день должен был спать с другой. Если не удавалось, день был конченным. В своем бюро он с девяти до десяти утра только тем и занимался, что организовывал вечернюю секс-программу. Звонил, оповещал, телеграфировал.

Каждую неделю он устраивал в своей квартире секс-вечеринку, в которой участвовало двенадцать пар. Меня тоже несколько раз приглашали, и я очень хорошо себя чувствовал на этих вечеринках. Я не находил и следа зависти, ревности, агрессивного, глупого «мужланства» у этих молодых женщин и мужчин. Мне вспоминаются слова маркиза де Сада: «Если несколько человек находятся вместе, если они одновременно занимаются любовью, наслаждение умножается. Групповой секс богаче, чем парный. И при этом любовь не исключается, ведь в любви человек хотел бы принести в подарок любимому существу весь мир. Нет большего наслаждения, чем то, когда человек видит, как любимая женщина или любимый мужчина совокупляется с другим, а в это время его или ее рука ищет тебя, чтобы нежно погладить…» Это говорит маркиз де Сад. Я думаю, он прав.

В первый раз я пришел на одну из вечеринок Дюри Сюча с Франсуазой Дорлеак, сестрой Катрин Денев. Мне очень нравилась Франсуаза. Это была девушка с красивой фигурой и блестящим умом. Остроумная. Меня она поначалу принимала за экзотическое балканское явление, постоянно путала Будапешт с Бухарестом и верила, что у нас на каждом углу вампиры и дракулы пугают мирных жителей. Я столько не смеялся в своей жизни, сколько с ней. На каждую мою запинающуюся фразу у нее была готова острота, каждое мое или свое неловкое движение она в ту же минуту комментировала. Мы прохохотали пол-Парижа.

Спустя некоторое время, 26 июня 1967 года она попала возле Ниццы в автомобильную катастрофу. Умерла. Дюри Сюч позвонил мне в Москву, где мы заканчивали работу над фильмом «Звезды и солдаты», и сообщил мне ужасную вещь. Франсуазе было двадцать пять лет. Мы вместе с Мартой рыдали.

Ты говоришь, что я педант. Несмотря на это, не сердись, я не обо всем помню с абсолютной точностью, поэтому иногда «лошадиными прыжками» перескакиваю вперед или назад.

После парижской премьеры «Сирокко» мы с Янчи Кенде² поехали в Варшаву на какую-то встречу со зрителями. Наши польские друзья были очень гостеприимны, мы жили в фешенебельной гостинице, нас провезли по стране как «меченосцев» культуры.

В последний вечер была устроена большая дискуссия, в которой участвовало пятьсот человек. В огромном зале в первом ряду сидела белокурая девушка лет двадцати с интересным лицом. Она не спускала с меня глаз. Я гордился, загадывал, в моем воображении вставала красочная ночь, полная приключений.

После дискуссии девушка подошла ко мне и задала несколько вопросов. Мы пригласили ее в бар гостиницы. Много пили, принялись, «соревнуясь», ухаживать за Ириной. Вдруг я понял, что Кенде победил. Девушка все чаще танцевала с Янчо, и в том, как она обнимала его, как улыбалась ему, был верный

_______
2 Янош Кенде – венгерский кинооператор. Постоянно работает с Янчо, начиная с фильма «Тишина и крик» (1968).

148

симптом. Я прекратил борьбу, с горечью признав, что старею и что молодые все передо мной вытаптывают Полный достоинства я удалился к себе в номер.

За завтраком Янчи с победительной улыбкой на лице отчитывался о ночи, затем умчался, чтобы проводить девушку на работу.

Мы счастливо возвратились домой. Десять дней спустя Янчи позвонил мне утром и сообщил, что у него беда, что из Варшавы он привез не только красивые воспоминания, а и кое-что другое. Два дня его мучили, пока наконец он не вылечился. Я же сделал следующее заключение: «Порой и у старения есть своя польза».

Как-то утром в конце 1969 года зазвонил телефон, и женщина, говорившая по-французски, сообщила мне, что живет в гостинице «Астория», что зовут ее Джованна Гальярдо, она приехала из Италии, из Рима, прямо ко мне, она журналистка, точнее писательница, видела мои фильмы и привезла с собой одну новеллу, хотела бы, чтобы я сделал по ней фильм. Кстати, Моника Витти ее хорошая подруга, и, может быть, она могла бы ее уговорить, чтобы та сыграла в фильме главную роль.

Сначала мы с Мартой надо всем этим посмеялись, но потом все же отправились в «Асторию».

Нас приняла высокая, худощавая, молодая женщина с бледным лицом и в очках. Она безукоризненно говорила по-французски. Сразу выяснилось, что она хорошо ориентирована в кино, в литературе, в политике, что у нее есть свое мнение о мире, об искусстве, что ее леворадикальные взгляды не только мода и не просто слова, что во всем она придерживается тех же понятий, которые наиболее ясно сформулировал польский философ Колаковский.

Девушка была симпатичной. Я решил: поеду в Италию, осмотрюсь там.

С 1969–70 по 1979 год я жил в Италии. Естественно, не непрерывно, это скорее означало лишь, что я отсюда постоянно возвращался туда и оттуда сюда. Я жил странной, свободной жизнью. В Риме с Джо-ванной, дома с Мартой. Марта сначала проявляла терпимость, но позже это стало ее раздражать, она хотела порвать со мной. Напрасно я объяснял ей, что мое время в Италии потихоньку истечет, пусть она наберется терпения, Марта не слушала меня.

В Риме мы Джованной жили сначала на набережной Тевере, потом нашли прелестную маленькую квартирку напротив Пантеона и жили там. Я подружился с Антониони, который тогда уже расстался с Моникой Витти, но они все же оставались добрыми друзьями. Новым партнером Моники стал оператор Карло ди Пальма, который достиг большого мастерства и зарекомендовал себя одним из лучших специалистов мира. Антониони и Витти были старыми друзьями Джованны.

В 1972 году мы с Моникой сделали фильм «Пацифистка». Одна венгерская журналистка, Юдит Мате, написала книгу об актрисе, в которой исключительно подробно занимается «неудачей» «Пацифистки». Цитирую из книги слова Моники Витти: «Янчо был для меня разочарованием. Когда я видела «Звезды и солдаты», я чрезвычайно его уважала. На Каннском фестивале, где фильм был впервые показан, я была заместителем председателя жюри и отчаянно боролась за то, чтобы этот фильм получил премию, потому что считала его очень ценным художественным произведением. Я молкла тогда Бога, чтобы дал мне возможность поработать вместе с этим режиссером. Мы познакомились в Риме. Он выглядел очень подавленным, сказал, что у него много проблем, но что возник замысел и что эта история для меня. Твердил, как нуждается во мне, в моей помощи. Так как я очень его уважала, я стремилась дать ему эту помощь и с полным доверием приступила к съемке, при том, что еще не был готов сценарий, а лишь какой-то эскиз на нескольких страничках, хотя я обычно всегда участвую в написании сценария. Позже, во время съемок, несколько вещей изменились по сравнению с тем, что он мне обещал. К сожалению, я узнала Янчо не таким человеком, каким представляла его после того фильма. Так что могу сказать, для меня это не была счастливая встреча».

Монике Витти не нужно было и не было возможности бороться в Канне за «Звезды и солдаты». Ведь в 1968 году фестиваль, едва открывшись, был прерван. Правда, что фильм ей понравился, но, повторяю, ни о какой борьбе речи не было.

Причиной же так называемого «провала» фильма была политическая ситуация в Италии. Я попробовал немного проникнуть внутрь механизма итальянских «правых» и «левых», а это ни «правым», ни «левым» не понравилось. Об одном из продюсеров выяснилось, что он по убеждению фашист, ему трудно было бы признать художественные достоинства фильма. «Пацифистку» замолчали.

Что касается Моники Витти, то она, во-первых, была влюблена в меня, а я не ответил на эту любовь. Не ответил потому, что, во-первых, любил Джованну, во-вторых, не желал конфликта с ее мужем, Карло ди Пальма, который был оператором моего фильма. А не умолкнувшая любовь плохой советчик.

Во-вторых, друзья и знакомые стали пугать актрису, что из-за политической позиции фильма разные политические круги испортят ей карьеру.

В-третьих, мой метод работы над фильмом действительно иной, нежели тот, к какому она привыкла. Она ведь была главной исполнительницей, но и другие представляли некоторые важные элементы содержания и мысли. Как видно, такое «покушение» со стороны «бедного венгерского» режиссера осознавалось ею как непростительный грех.

Не утверждаю, что она неталантлива, но несомненно, что по-настоящему ценный художественный результат она показала только в фильмах Антониони. К сожалению, она не предоставила себя полностью видению режиссера. То есть «Пацифистка», даже если мерить ее меркой, мог бы быть удачным фильмом, если бы она работала со мной как актриса, а не как истеричная «звезда». Ну, довольно о Монике Витти.

149

За время, прожитое мною в Италии, мы сделали дома «Небесного барашка», «Народ еще просит», «Электру», «Кончерто»³, «Аллегро барбаро» и «Сердце тирана».

С Джованной и без Джованны я много поездил по миру в эти годы. Был в Чили в 1973 году, за две недели до падения Альенде. Все чувствовали приближение катастрофы, в то же время в глазах молодежи и бедняков светились решимость и эйфория революции. В одном из больших кинотеатров Сантьяго показали «Народ еще просит». Когда зажегся свет, зрители по крайней мере еще минут пять оставались сидеть в немой тишине, и только потом разразились аплодисменты, каких я никогда не слышал.

Я ужинал с семьей главы национальной кинематографии, мы анализировали политическую ситуацию. С нами ужинала мать молодого функционера, умная, седая матрона. Когда мы заговорили о будущем Альенде и революции, дама повернулась к своему сыну и со слезами на глазах сказала: «Дорогой сын, в фильме этого венгра судьба нашей революции! Такой будет наша судьба!»

Ночью в баре гостиницы мы пили с несколькими чилийскими актерами. Одна из девушек только улыбалась, но не была склонна с нами пить.

– Почему вы не пьете? – спросил я.

– Я абстинент. По крайней мере в отношении напитков.

– А в другом вы не абстинент!

– В другом нет.

– Как вас зовут? Когда нас знакомили, я не разобрал ваше имя.

– Меня зовут Флора Росс.

– Вы живете здесь, в Чили?

– Я езжу по миру. Иногда приезжаю домой. У меня богатые родители.

– Это хорошее дело.

– Да, это хорошее дело.

– И где же вы были в последнее время?

– В Швейцарии. Я была любовницей Чаплина.

– Да? – спросил я с удивлением.

– Он большой негодяй. Бедная Уна хлебнула с ним.

– Я слышал, они живут в счастливом браке.

– В любовных делах Чаплин никогда не был нормальным. В Мехико он женился со страху на Лите Грей, потому что девушка в шестнадцать лет забеременела от него, и, когда они ехали домой в Лос-Анджелес, он предложил ей стать самоубийцей, выпрыгнув из мчавшегося скорого поезда.

– Несмотря на это вы влюбились в него?

– Потому что одновременно он удивительный тип! Ему было семьдесят, когда я его узнала. Однако он был таким активным и изощренным, что рядом с ним не выдерживают сравнения мои тридцатилетние друзья. Я потому порвала с ним, что он был слишком агрессивным.

– Вы любите старых мужчин?

– У меня нет отцовского комплекса. Я очень люблю моего отца. Он стоящий, классный парень.

– Ну, тогда в чем же дело?

– Вам сколько лет, Янчо?

– Пятьдесят два.

– Вы выглядите моложе.

– Благодарю за комплимент. А сколько вам, Флора?

– Двадцать восемь.

– Вы говорите неправду.

– Вы тоже хотите делать комплименты?

– Я только дал голос искреннему сомнению.

Мы поднялись в мой номер. Флора рассказала фантастическую историю о своем дяде, гениальном музыканте, у которого была идея фикс положить на музыку оргазм, как самое интенсивное проявление человеческой жизни и как единственную, длящуюся пару секунд возможность пережить смерть. Он нанял специалиста по подслушиванию, который расположил в различных квартирах микрофоны и записал звуки оргазма живущих там пар. Дядя купил у него всю пленку, смонтировал симфонию оргазма, затем взорвал студию, а в ней все звукоматериалы и самого себя. Он умер мгновенно.

Если бы в моем номере той ночью были бы аппараты для подслушивания, я думаю, на всех композиторов мира хватило бы записанного там голосового материала.

Я попрощался с Флорой.

Через две недели Альенде убили. Права была седая матрона.

Пару недель спустя в Париже в одном доме крутили так называемое «порно». Я упал со стула, увидев на экране Флору Росс и ту историю, которую она тогда ночью рассказала мне как историю своего дяди. Думаю, что и в истории ее связи с Чаплином столько же правды.

Я ездил с Джованной в Анголу, мы и туда возили «Народ еще просит». В Луанде он имел успех.

Четыре дня мы жили вчетвером вместе с одним молодым английским дипломатом и его женой. Прав был

_______
3 Так обозначена тут «Венгерская рапсодия». По замыслу Хернади и Янчо, «Кончерто» должен был называться третий, так и не осуществленный фильм трилогии.

150

маркиз де Сад: если несколько человек занимаются любовью одновременно, наслаждение умножается.

Наш молодой друг Питер Дакворт был дальним родственником писательницы Вирджинии Вулф. После обеда, когда мы пили чай на террасе их дома, он много рассказывал о своей знаменитой родственнице.

Вирджиния хотя и была замужем, до конца своей жизни любила лишь женщин. В возрасте пятидесяти девяти лет она набила свои карманы тяжелыми камнями и прогулялась в реку Уаз. Нашла в себе силы это совершить…

Я читал лекции в Нью-Йорке о взаимосвязи киноязыка и «неопределенной предметности». Видно, мне везет с переводчицами, потому что и там я познакомился с очаровательной девочкой Бори Селли. Она венгерская эмигрантка во втором поколении, готовилась стать журналисткой и очень хорошо говорила по-венгерски. Когда я в первый раз ее поцеловал, она выразила протест следующим образом:

– Думаешь, что если ты старше, чем мой отец, я лягу с тобой?

– Кто тебе сказал, чтобы ты ложилась со мной?

– Разве поцелуй этого не означает? Разве он не приглашение?

– Поцелуй – самое большее вопрос, дорогая!

– Молодых девушек легко соблазнить. Главным образом тех, кто обожает кино. Главным образом тем, кто его делает.

– Если только это препятствие, тогда я больше никогда не буду делать фильмы.

– Брось говорить глупости! Ты думаешь, со мной можно идиотничать?

– Кем работал в Венгрии твой отец?

– Он был директор.

– А мать?

– Она сказала, что хорошо тебя знает.

– Как ее зовут?

– Эдит Ланг.

– Она была танцовщицей?

– Да, танцовщицей.

– Хорошо было бы встретиться с ней.

– Она не хочет с тобой встречаться.

– Почему она сердится на меня?

– Возможно, потому что все еще влюблена в тебя.

– Это невероятно.

– Вместо нее пришла я. Она столько хорошего говорила о тебе, что и я влюбилась.

– Тогда иди домой, девочка!

– Ты меня отсылаешь?

– Скажи своей матери, я не виноват, что она не осмелилась признаться, что любит.

– Она была молодой, глупой.

– А я был немолодой, я безумствовал.

– Теперь ты меня наказываешь за свой грех?

– С какой стати мне тебя наказывать? Я лишь сказал: уходи.

– Не уйду!

– Тогда уйду я.

– А я запру дверь.

– Не хочу с тобой спать, Бори!

– Но ты ведь хочешь с кем-нибудь спать! С моей матерью не стал, но со мной будешь!

Мы легли. Ее мать я не видел, она так и не пришла на встречу, о которой я просил. В 1947 году ее родители запретили ей со мной встречаться, заставили выйти замуж за Селли. Она трусиха, вышла за него. Бори так судорожно, дико стискивала меня, словно хотела никогда не выпускать из рук.

– Я поеду с тобой в Рим, – сказала она тихо.

– Это невозможно, дорогая. Я живу там вместе с одной милой девушкой.

– Я люблю тебя.

– И я люблю.

– Тогда почему мы не можем быть вместе?

– Потому что я и Марту люблю, и Джованну.

– По-твоему, выходит, что ты любишь одновременно трех?

– Да. И даже, пожалуй, еще больше.

– Ты подонок!

– Мне это часто говорят. Вы не понимаете, что человек не моногамное существо.

– А я именно такая.

– Каждый такой на короткое время. Пока длится гипноз.

– Если бы у меня сейчас был пистолет, я бы тебя пристрелила.

– А позже пожалела бы. Не будь слишком серьезной, маленькая старушка. Насладимся слиянием, пока можно, а потом с хорошим настроением попрощаемся друг с другом и останемся друзьями…

151

– Аминь, – сказала она насмешливо.

Встала, оделась и ушла. Ушла молча, не прощаясь.

Когда я был дома, мы с Мартой хорошо понимали друг друга. Я всегда буду ей благодарен за то, что она воспитала трех наших детей, Кати, Нику и Золи. Она никогда не делала разницы между своим сыном Золи и двумя детьми Каты. Естественно, и я не делал. Золи я усыновил, и никогда, даже на минуту, мне не приходило в голову, что вместо моего генного кода в его клетках формируется родовой генный код другого мужчины.

Марта в 1976 году сделала два самых удачных своих фильма, «Удочерение» и «Девять месяцев». «Удочерение» было удостоено на Западноберлинском фестивале «Гран-при» – «Золотого медведя», что было грандиозным делом. Она ступила на путь успеха. Позднее Марта нашла в польском актере Яне Новицком мужчину, в котором нуждалась после меня.

В эти годы и в Венгрии были девушки и женщины, которые любили меня. Большинство их не желает, чтобы их имена фигурировали в этой «исповеди». Они правы: разоблачение, предание огласке – дело жизнеопасное, особенно в этой стране и особенно в области любви и секса. Это может разбудить нездоровые чувства. Наше общество, наряду со многим другим, и к этому не-подготовлено, еще не созрело для этого. Поэтому дальше, как и до сих пор, те, кто дал согласие, фигурируют под своими именами, тех же, кто не разрешил, я обозначаю лишь инициалами.

Ката Халас. Она убежала из воспитательного учреждения, ей было семнадцать, когда я повстречался с нею. Она вела жизнь «чевеша»⁴, проводила время в подземных переходах.

Она узнала меня на улице, подошла ко мне, попросила пятьдесят форинтов. Мы разговорились. Я как раз тогда снимал один из своих фильмов, и ее взяли статисткой. Потом она закончила разные школы и сегодня работает психологом в клинике. Я потому вспоминаю о ней с добрым сердцем, что и она спасла мне жизнь.

Во время съемок я стоял у подножия стены и пробовал составить план следующей сцены. Верх стены занимали осветительные приборы, освещавшие оттуда съемочную площадку. Ката подошла ко мне и позвала в буфет, говоря, что прибыли свежие фрукты. Я шепнул ей, чтобы она оставила меня в покое, у меня, мол, дела. Но она еще больше настаивала. В конце концов взяла меня за руку и начала тащить к буфету. Мы едва не подрались. В результате я отдалился от стены примерно на два метра. В тот же миг с мощным грохотом упал один из больших приборов. Аккурат туда, где за две секунды до этого стоял я. Лампа взорвалась, несколько осколков вонзилось Кате в руку. Если бы я оставался там, я бы вмиг погиб. А так никакой беды со мной не случилось.

После я спросил у нее, о чем она думала, когда оттаскивала меня. Она ответила, что спала в тени буфетной палатки и видела сон, что я смертельно болен и что только тогда вылечусь, если незамедлительно съем свежее яблоко. Когда она проснулась, действие сна было в ней еще таким сильным, что она едва ли не в обмороке побежала ко мне и стала оттаскивать меня от стены.

Э. Н., актриса. Ныне одна из самых знаменитых наших «звезд». Она родилась киноактрисой. Человек влюбляется в нее, когда видит на экране, а в жизни ее лицо и тело не приближаются к эротической суггестии экранного образа.

Я отдыхал летом на Балатоне. И она проводила там несколько дней. Ночью мы голыми купались в приятной, тепловатой воде озера. Зеркало воды вырастало до масштабов космоса, черные огни и белоснежные тени скрывали маленькие — абсурдные вздохи бытия, мы входили в эту все более углубляющуюся, мягкую стихию, затем впивались друг в друга, как две обезумевшие млекопитающие крепости, как две распалившиеся и медленно затихающие жестокие местные войны.

– Ты получишь тысячу форинтов, если в течение десяти минут не подумаешь о розовых кошках, – сказала она смеясь, когда мы уже валялись на ночном пляже, на все еще теплом песке.

– С актрисой-психологом я еще не имел дела, – ответил я насмешливо.

– Потому что все актрисы идиотки, так, что ли?

– Я этого не говорил.

– Лишь думаешь.

– Не думаю, и о розовых кошках не думаю.

– Скажи, ты сейчас в меня не влюблен?

– Можно сказать и так.

– И что теперь будет?

– Я хотел бы, чтобы ты играла в моем следующем фильме.

– В каком?

– Я еще не знаю. Нужно придумать.

– Придумаем вместе, – сказала она, улыбаясь.

_______
4 Производное прилагательное от венгерского cso – «труба». Такое название – по признаку узких, как трубка, брюк – получила в Венгрии в начале 80-х годов разновидность молодых «хиппи».

152

– Хорошо, придумаем… Есть у меня одна тема под названием «Сладкая западня». Снимать надо было бы в Южной Америке. Речь о том, как иезуиты в XVII и XVIII веках смогли обратить в свою веру и расселить парагвайских индейцев-гуарани. Они обнаружили, какую несказанную радость приносит этим туземцам музыка. С ее помощью всего можно было добиться у них. Туземцев можно было заставить работать. Впереди команды, направляющейся на работу, шел духовой оркестр. И школьное образование проходило под оркестр. Военная подготовка и учения также проходили под музыкальные ритмы. Организовывались рыцарские турниры, устраивались театральные и даже оперные спектакли. Их музыкальный материал питался из трех источников: из грегорианской музыки, из оперы эпохи барокко и народных песен индейцев. Под музыку просыпались, под музыку работали, под музыку засыпали. И любовь сопровождала музыка.

– И любовь?– спросила она с улыбкой.

– Да.

– Нет ли тут у тебя какой-нибудь музыки?

– У меня с собой маленький магнитофон.

– Включи!

Я включил. Я не иезуит и не индеец-гуарани, но, думаю, они абсолютно правы. Музыка и любовь однояйцовые близнецы.

– Сделай этот фильм!– сказала она и поцеловала меня.

– Попробую. Для этого нужно много денег.

– На это наверняка дадут.

– Ты будешь Кончитой, прекрасной девушкой-индианкой.

– Как я могу быть индианкой?

– Увидишь.

Я пробовал достать под эту тему деньги. Не дали ни филлера.

В позапрошлом году в Канне «Золотую пальмовую ветвь» получил фильм «Миссия». Его с таким же основанием можно было бы назвать «Сладкая западня». Одну из главных ролей в нем играет Де Ниро. Фильм рассказывает об индейцах-гуарани, которых иезуиты обращали в свою веру. Перед зрителем оживала от слова до слова моя тема. Я не говорю, что украли, ведь темы носятся в воздухе, а кроме того, известно, что Лейбниц и Ньютон независимо друг от друга в одно и то же время открыли исчисление бесконечно малых величин.

Э. Н. была обижена, что я не получил деньги на «нашу общую тему». С тех пор она холодна и неприступна.

Недавно я прочитал следующее сообщение в «Мадьяр Немзет»: «Не хотят завершиться перипетии Чиччолины. После того как в четверг главный прокурор Рима потребовал, чтобы ее лишили депутатского мандата, в пятницу вечером в Брюсселе ее арестовали, и она была вынуждена провести ночь в одном из полицейских участков. Порнозвезду венгерского происхождения – которая вдобавок парламентский представитель от итальянской радикальной партии – бельгийские строгие охранители нравов обвинили в том, что она слишком много показывала из своих прелестей, когда выступала вечером в брюссельском мюзик-холле».

Илону Сталлер, то есть Чиччолину, я очень хорошо знаю.

В августе–сентябре 1975 года я снимал фильм «Частные грехи, общественные добродетели». Съемки проходили в небольшом замке близ Драваселеш, маленького югославского городка, лежащего примерно в ста километрах на север от Загреба. Несчастная мелкобуржуазная ограниченность квалифицирует этот мой фильм как «порнографию». Мне плевать на эту характеристику. По-моему, такого понятия вообще не существует.

Фильм рассказывает о том, каким образом одного упрямого, прогрессивно мыслившего молодого человека убил его отец, бывший абсолютным обладателем и фанатиком самой консервативной власти. Наследник трона Рудольф знает, что его убьют, знает, что убьет его отец, Франц-Иосиф, и перед смертью протестует последней, провоцирующей праздничной оргией. Затем его действительно убивают, а после разыгрывают таким образом, будто произошло самоубийство на любовной почве, будто Рудольф и его любовница покончили с собой. Эту итало-югославскую копродукцию я снимал в Югославии потому, что там съемки обходились дешевле. Мы искали замок. Рядом с Драваселеш мы нашли прекрасный дендрарий и в центре его замок. Над воротами блистал старинный аристократический герб. Мы стали интересоваться, кому принадлежал этот замок. Комендант замка в результате поиска установил, что собственником с 1889 года был флигель-адъютант Рудольфа, граф Бомбелле. Нас пронзило холодом. Граф Бомбелле получил этот замок в подарок за услуги! Очевидно, он принимал участие в убийстве Рудольфа или в подготовке и организации его. И именно этот замок мы нашли для нашей истории! С тех пор я не так строго отношусь к парапсихологии.

Илону Сталлер мы пригласили в качестве статистки. Она была милой, открытой, веселой девушкой. Не возражала с ложной стыдливостью, когда в сценах праздника нужно было танцевать голой. У нее была красивая фигура, и она не стыдилась. Она не стыдилась и своего влечения к сексу. Ложилась с тем и тогда, с кем и когда находила желанным. Не знаю, как она живет сейчас. Журналистам не верю. Возможно, что ей вскружила голову «слава» и она пережимает в прово-

153

кации. Хотя, по моему мнению, провокация, если только она не вредит свободе человека, не может быть чрезмерной. Илона Сталлер не Эйнштейн, и очевидно, ее переполняет зуд сенсации, но то, что она объявляет и делает, – позитивная провокация. Она кричит итальянцам и нам в лицо, не хватит ли, мол, доносить на секс, наготу и желание получить наслаждение.

За Лив Ульман я уехал в Америку.

Впервые я увидел ее в гениальном фильме «Персона». Тогда еще она жила с Бергманом. Потом я ее забыл, и только ее глаза, ее губы и лоб хранились в моей памяти.

Когда я жил в Риме и довольно много ездил по миру туда-сюда, я видел один из ее фильмов, «Невеста Занди», и это воскресило во мне прежнее чувство. Я сказал об этом Джованне, она, улыбнувшись, уговорила меня поехать и найти ее.

Первая моя непосредственная встреча с ней произошла в Нью-Йорке. Меня представили ей мои друзья.

– Я рад, что могу с вами познакомиться, – сказал я ей после продолжительного целования руки.

– Вы венгерский кинорежиссер, не так ли?

– Да, я венгерский кинорежиссер, – ответил я с улыбкой.

– Почему вы улыбаетесь? – спросила она.

– Вы знаете, где находится Венгрия?

– Разумеется. Будапешт ее столица и не так далеко от Вены.

– Да, так.

Мы помолчали. Затем она снова начала говорить.

– Вы видели мои фильмы?

– Да видел. А вы? Вы видели мои фильмы?

– Нет, не видела, – ответила она смущенно.

– А ведь их и в Токио демонстрируют.

– Это вы к чему говорите?

– К тому, что я знаю о вас даже то, что вы родились в Токио 16 декабря 1938 года. Вас могли бы поместить в ясли рядом с маленьким Иисусом.

– Да, я родилась почти в рождество. Но с тех пор я довольно мало была в Токио. Я только родилась там.

– Знаю. Я все о вас знаю.

– И то, что я сейчас думаю?

– Сейчас вы думаете, что я похож на нахального журналиста.

– Угадали, – сказала она и начала громко смеяться.

– Вы знаете, что я в вас влюблен?

– Да? – ответила она с удивленным взглядом.

– Я влюблен в вас уже десятилетия.

– Что же нам теперь делать!

– Если можете, разделите…

– Это зависит от одной веши! – сказала она, смеясь, и глаза ее были, как у голубоглазого трубочиста.

– Отчего зависит?

– Я не так хорошо говорю по-французски, чтобы рассказать. Пожалуй, по-английски…

– Не сердитесь, но я не говорю по-английски.

– Кинорежиссер, который не говорит по-английски. Это абсолютно исключено!

– Тем не менее это грустный факт.

– Поедемте со мной в «Плазу»!

– Что вы замышляете?

– Потом увидите. Идете или нет?

– Разумеется, иду.

Мы попрощались с нашими общими друзьями, сели в такси и поехали в отель «Плаза».

Громадные апартаменты, много комнат, фантастически богатая обстановка, старинная мебель, ковры, занавески.

Лив приготовила напитки, поставила на стол, предложила мне, затем и сама выпила. Посмотрела на меня.

– У вас сумасшедшие глаза, – сказала она неожиданно.

– Да? А у вас такие, словно вы привезли в них сюда из Норвегии Грецию.

– Острите?

– Бергман не имел обычая острить?

– Как же! Он тоже обычно острил.

– Может быть, вы скажете, наконец, зачем привезли меня сюда, в этот музей? – спросил я ее, притворяясь нетерпеливым.

– Потому что у вас сумасшедшие глаза.

– Это вы уже говорили.

– Я хотела провести с вами эксперимент. С вашей помощью.

– Вы делаете мне честь! В какой тематике вы желаете экспериментировать? Глаза ее были похожими на два голубых угля.

154

Я видел нас в зеркале напротив. Я был шестилетним мальчиком. Этот мальчик отправился за холмы. Его родители удобно расположились на толстом, пестром покрывале для прогулок, ели жареное мясо, огурцы, хлеб, пили вино и не замечали, что он покидает их. Пыхтя, он поднялся на вершину холма и посмотрел оттуда на равнину. Внизу в низкой траве мелкими шагами расхаживали маленькие птицы, а невдалеке стояло странное сооружение в слепящем солнечном свете. Мальчик, напрягшись, всматривался в сооружение, похожее на бабочку, и неожиданно узнал его.

Полчаса прошло, пока он добрался до карусели. Кругом было пусто, служители карусели уже давно ушли домой.

Сиденья так лепились в ряд друг к другу, словно были детьми, тянущимися за куском намазанного жиром хлеба. Мальчик уселся в одну из корзин и включил сцепление. Карусель, полная достоинства, поплыла меж островками ковыли…

Рубашка мальчика, штаны, волосы, пальцы ног вставали под беззвучную песню, как стены большого белого шатра.

Его родители торопливо спустились с холма, вошли в шатер, остановились посреди круглой арены и позвали мальчика по имени. Мальчик ответил бы им, но не мог, потому что снаружи полил дождь.

Длительное время мы лежали молча, без движения. И тогда медленно отворилась дверь, высокий мужчина с худым лицом подошел к постели. Лив смотрела на него с ангельской улыбкой, затем тихо проговорила:

– Абель!

Мужчина нагнулся к ней, поцеловал, затем взял на руки, поднял ее и отнес в другую комнату.

Я уснул.

За ужином Лив была очень обходительной.

– Спасибо, что ты мне помог, – сказала она.

– Кто был тот мужчина?

– Абель.

– Кто это?

– Моя любовь.

– Где он сейчас?

– Не знаю.

– Он не был с вами?

– Был. Но после обеда уехал.

– Куда уехал?

– Не знаю. Вероятно, домой, в Норвегию.

– Не понимаю. Не понимаю.

– Твои глаза принесли его сюда. Я знала, что он придет, если я буду с тобой. У тебя сумасшедшие глаза. Это важно. Это очень важно.

– Это и был эксперимент?

– Да.

– Не сердитесь, я должен уйти, – сказал я грустно. И ушел.

Когда я рассказал эту историю Джованне, она принялась смеяться.

– Что с тобой случилось? В отношении женщин ты никогда еще до сих пор не фантазировал.

– Не веришь? – спросил я раздраженно.

– Нет.

– Почему?

– Потому что Лив в Африке.

– Она на два дня возвращалась в Нью-Йорк.

– Возможно. А почему ты не остался с ней?

– Туда приехал чех-телевизионщик. Ее любовник.

– Абель?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Потому что однажды ты мне уже рассказывал эту историю…

– Когда?

– Уже не помню точно, но довольно давно…

– Словом, ты считаешь меня сумасшедшим?

– Я не считаю тебя сумасшедшим.

– Ну, тогда что?

– Ничего, я только прошу тебя, не рассказывай этого никому.

– Хорошо, я не расскажу никому, – сказал я совсем тихо.

Дюри Сюч покончил с собой. Лег в ванну, наполненную горячей водой, принял пятьдесят таблеток снотворного, выпил бутылку виски и умер.

Не знаю, чего он не мог пережить. Возможно, того, что бывает с поэтами. Появляется одна маленькая книжка, потом он тщетно пробует выпустить другую, но не выходит. Очень его жалею, я очень его любил.

Именно у него я познакомился с одной красивой молодой художницей-графиком Клари Холеци. Она

155

подошла ко мне на одной из вечеринок, начала плакать, умолять, чтобы мы ушли оттуда куда-нибудь вдвоем.

Мы оделись и перешли в маленький ресторанчик. Я спросил ее, почему она плакала у Дюри.

– Вчера умер Жак, – ответила она и снова начала плакать.

– Кто этот Жак?

– Мой любовник.

– Отчего он умер?

– Поскользнулся на лестнице, упал навзничь, разбил голову. Все умирают, кого я люблю.

– Я тебя не понимаю.

– До этого в моей жизни было пятеро мужчин, и все пятеро умерли. Помоги мне!

– В чем, дорогая?

– Сними с меня это проклятие!

– Дорогая, я не священник.

– Я чувствую, знаю, только ты можешь мне помочь!

– По-моему, глупость то, что ты говоришь. Смерть пятерых мужчин была случайностью.

– Нет, это не была случайность.

– С чего ты это взяла?

– Их убила я.

Я потрясенно глядел на двадцативосьмилетнюю девушку. В ее карих глазах я не нашел ни следа страха и раскаяния.

– Словом, ты убила пятерых?

– Да. И это никогда не раскроется. Пять абсолютных убийств.

– А зачем ты рассказала все это мне?

– Потому что ты будешь шестым в моей жизни.

– Шутишь?

– Нет, я говорю совершенно серьезно.

– Ты и меня убьешь в конце?

– Да.

– Любопытно, как ты это сделаешь? Люблю криминальные истории.

– Ты осмелишься лечь со мной?

– Почему бы мне не осмелиться?

– Не боишься?

– Ни капли.

– Тогда пойдем ко мне.

– Где ты живешь?

– Недалеко.

– Ты давно в Париже?

– Я приехала сюда в пятьдесят шестом.

– Всех пятерых ты убила здесь, во Франции?

– Да.

– Ты приехала сюда девственницей?

– Здесь, в Париже, меня лишил невинности один каскадер, грубый, наглый парень. Я убила его.

– Ладно, не продолжай, меня не интересуют детали.

– Почему не интересуют?

– Потому что меня могут вызвать свидетелем, и тогда лучше будет, если я ничего не буду знать.

– Теперь ты уже мой соучастник преступления.

– Как так?

– На основе моего признания ты должен был бы донести. А поскольку ты не доносишь, ты стал моим сообщником.

– Я должен донести?

– Как знаешь.

– Я не донесу на тебя. Пойдем!

– Я сказала, что ты можешь освободить меня!

– Тем, что поднимусь к тебе?

– Ты тем меня освободишь, что ляжешь со мной, при том, что все обо мне знаешь.

Клари Холеци была очень хорошей любовницей. Волнение «опасности», психическое напряжение ожидания создавало еще более дикую радость.

– Ты все еще хочешь меня убить? – спросил я, улыбаясь, когда любовный вихрь начал затихать.

– Я расскажу, каким образом тебя убью, – сказала она, затем встала и начала медленно одеваться.

– Ты меня заинтриговала, – ответил я.

Позвонили. Клари молниеносно кинулась в стоящий в углу комнаты платяной шкаф.

Я вышел, открыл дверь. На пороге стояли двое в халатах санитаров. Пожилой спросил вежливо:

– Клари Холеци дома?

– Почему вы ее ищете?

– Ее нужно доставить в Центральный институт психиатрии.

– Почему? Что за болезнь у нее?

156

– У нее опасная для нее самой и для общества паранойя, господин. Она вчера сбежала. Уже в шестой раз. Обычно она бывает дома.

– Входите, она в шкафу.

Клари защищалась, царапалась, брыкалась, на нее надели смирительную рубашку. Залезая в машину, она остановилась, повернулась ко мне.

– Ты не отделаешься, подлец! – кричала она тонким голоском.– Ты будешь шестым!

Я спросил с укоризной жену Дюри Сюча, почему она меня не предупредила. Выяснилось, что и она впервые видела Клари. С тех пор я жду, когда появится на горизонте, будет приведен в исполнение ее таинственный приговор.

Юдит Калас, модель. У нее была такая фигура, как у рано просыпающегося охотника. Или у дичи. Она позировала скульпторам.

О ней я потому должен вспомнить, что групповой секс был для нее единственно возможной формой совокупления. Сколько раз я ни приходил к ней, всегда у нее было по крайней мере две подруги. Я не хочу снова цитировать маркиза де Сада, но нужно знать, что неверно представление, согласно которому если несколько человек одновременно занимаются любовью, половой акт утрачивает интимность. Интимность – это проблема психологическая, а не структурная.

Юдит позже попала в плохую компанию, ее окружили сутенеры и проститутки. Однажды ее сильно избили, изрезали бритвами ее лицо. С той поры она позировала в маске. Не знаю, где она теперь.

Когда я бываю в Париже, я никогда не упускаю возможности поехать в Буасси-санз-Авуар, в то расположенное в сорока километрах от Парижа маленькое село, где на кладбище величиной с сад покоится Роми Шнайдер. Я останавливаюсь перед ее простой могилой. Если бы я был верующим, я бы молился, а так я только привык беседовать с нею. Эти диалоги просты, в них нет никакой вычурности и фальшивой грусти.

– Здравствуй, Роми, – говорю я тихо.

– Я рада, что ты пришел, – отвечает она.

– Я думаю, что ты все еще в раю.

– Да, я все еще в раю. Впрочем, если ты однажды попадешь внутрь, то отсюда уже нельзя выйти, глупыш! Хорошо было бы, если бы и ты покаялся, дорогой! Не стоит сумасбродничать, чтобы потом все потерять.

– Ты решила стать миссионером, дорогая?

– Нет, я только хотела бы, чтобы с тобой не приключилось беды.

– Хорошо, я подумаю. Твой сын тоже здесь?

– Да. Давид здесь, со мной.

– Надеюсь, там нельзя залезть на те высокие ограды.

– Здесь нет оград, Миклош, здесь только ангелы.

– Много людей к тебе приходит сюда?

– Довольно много. Все мои любовники приходят по крайней мере дважды в год. Впрочем, мне все равно, здесь я не знаю хода времени.

– Что-нибудь кому-нибудь передать от тебя?

– Нет, благодарю. Молодец, что пришел.

– Ты каждому своему любовнику это говоришь?

– Да, каждому.

Роми меня представил в начале семидесятых годов один мой итальянский приятель, уже не помню точно, когда. Джованна была очень терпимой и умной спутницей жизни, она знала, пока нити настоящего союза не обветшали, ничто не может ему повредить. А в том, ветшают или сохраняются те самые нити, почти никакого нашего влияния нет.

Пока не пробил час, до 1979 года я знал, что бы Джованна ни делала, она всегда возвратится и возвращалась, и я, что бы ни делал, знал, что вернусь к ней, и возвращался. Так было у меня со всеми тремя женами. С Катой, с Мартой и с Джованной.

Если я хорошо помню, Роми тогда или немногим позже снималась в Париже в фильме «Адское трио». Ее партнером был Мишель Пикколи. В то время я собирался делать фильм о Розе Люксембург и думал, что Роми была бы очень хороша в этой роли именно как «антивыбор». Она когда-то видела фотографию Розы Люксембург и, думаю, нашла мой замысел абсурдным. Однако я думал лишь о том, что Роми гениальная актриса и может сделать все.

Мы влюбились друг в друга. Это продолжалось недолго, но пока продолжалось, мы были вместе днем и ночью. Мы вместе писали сценарий. Почти удалось вылепить из австрийского тепличного растения революционерку.

– Почему ты не останешься здесь? – часто спрашивала она и в таких случаях всегда целовала.

– Ты слышала об Антее?

– Кто это?

– Персонаж греческой мифологии, который, когда у него уменьшалась сила, прикасался к земле и возвращал ее. Для меня земля – Венгрия.

157

– Ты романтик.

– Верно. Венгры вообще такие. Австрийцы куда меньше.

– Ты в меня метишь?

– Не в тебя. Ты Ромиинтик…

Мы много смеялись. После, спустя какое-то время, она уже не спрашивала, почему я не остаюсь в Париже.

У нее было чудесное тело. Фривольным жестом она позволяла делать с нее картинки «ню». Даже самые профессиональные, самые молодые натурщицы выглядели старыми девами с обвисшими грудями и морщинистыми задами по сравнению с ней.

Мы радовались друг другу. Роми плакала, потом смеялась. Этот смех уводил в «Сад наслаждений» Иеронима Босха, в ту часть картины, где стоит молодой человек в розовой тоге, вероятно, это сам Иисус Христос, правой рукой он держит руку Роми. Роми стоит на коленях на склоне холма, тени волшебных зайцев выкрасили ее длинные волосы в коричневый цвет.

Мы снова легли. К нам вернулись знакомые движения. Словно отбившийся, блудный табун, неслись в нас прекрасные лошади, в нашем спинном хребте, в наших мускулах, в жаждущих краях нашего паха.

Спустя время история Розы Люксембург разонравилась Роми. Ее прежний энтузиазм спадал, продюсеры отговорили ее от рискованного, политически окрашенного замысла.

Я понял, что слишком политизирован, что в политике я представляю то течение, которое на Западе имеет значение лишь периферийной или девиантной культурной группы, так что вечно безнадежной затеей остается доя меня стремление работать с модными «звездами».

В торжественном молчании я распрощался с Роми. Она плакала и просила не сердиться на нее, говорила, что ей нужно столько всего принимать во внимание, чтобы не повредить своей карьере.

Мы остались хорошими друзьями. Я очень сожалел, когда ее первый муж, Гарри Мейе, после их развода покончил с собой и из-за этого она испытывала сильные угрызения совести, когда разводилась со своим вторым мужем, Даниэлем Биасини. Я жалел ее, когда ей нужно было вырезать правую почку, потому что ее поразила раковая опухоль, и особенно тогда, когда ее четырнадцатилетнего сына Давида во время игры пронзили железные прутья ограды родительского дома. После этого несчастья Роми прожила десять месяцев. Она не стала самоубийцей, как многие утверждают, просто отказалось служить ее усталое сердце. Ей было сорок три года.

Около 1979 года я вернулся из Италии. Прощание с Джованной тоже было тяжелым. Она была милой, порядочной женщиной, и я могу только благодарить ее за десять лет, которые провел с ней.

Я возвратился домой, чтобы, как Антей, коснувшись земли, вернуть мою силу.

И вернул ее. И в том, что вернул, очень большая заслуга моей нынешней, четвертой жены, Жужи Чакани.

Я уже сказал, что у меня интересная «брачная статистика». С Катой, Мартой и Джованной я жил по десять лет. И с Жужой мы уже десять лет любим друг друга. Она родила на славу удавшегося сына, Давида, так что теперь у меня уже четверо детей: Кати, Ника, Золи и Давид. Я люблю моих детей.

Жужа почти на тридцать лет моложе меня, и по биологическим законам я умру раньше.

Я люблю эту девушку, мою сотрудницу, и думаю, в случае с ней законы статистики окажутся несостоятельными. Я это говорю не потому, что хочу ей польстить, просто имею в виду, что в моей жизни начинают действовать иные законы.

Случались и, возможно, еще будут случаться «конфликтные ситуации», для исправления которых у нас будет нужда в средствах, вырабатывающих в нас обоих терпимость, но в одном я уверен: что встроенные в нас обоих часы любви-привязанности остановятся только с моей смертью…

Вероятно, ты сейчас смеешься над моим патетическим признанием, но поверь мне, то, что я говорю, я говорю совершенно искренне, мои слова не продукт «ложного сознания».

Мне шестьдесят семь, я очень много пережил, и хорошее, и плохое. У меня было много любовниц. Ты насчитал пятьсот четырнадцать, я не знаю, о скольких здесь рассказал. Я не моногамное существо, но в то же время не могу жить так, чтобы постоянно не связывать себя с единственной женщиной на все более длительный срок.

Правда и то, что вообще так повелось: в эстафете самого лучшего бегуна на длинные дистанции обычно выбирают капитаном команды. Таков инстинкт человека, или Судьба, если хочешь.

Я оптимист, я верю в золотую медаль.

Перевод с венгерского А. Трошина

158