Кикс (1991): материалы
Абдуллаева Зара. О вреде наркотиков // Искусство кино. – 1992, № 12. – С. 35-36.
Зара Абдуллаева
О вреде наркотиков
«Кикс»
Давно хотелось «сделать» текст на сквозняке незакавыченных цитат. Но стали появляться такие фильмы. В частности, «Кикс» Сергея Ливнева я восприняла как столкновение уайльдовской игры слов – как важно быть серьезным, народной мудрости – Москва слезам не верит – и попытки поиграть в жанровое кино. Или, точнее, – как намерение решить, наконец, у нас европейскую задачу: снять авторскую и в то же время коммерческую картину.
Звезды шоу-бизнеса, их любовные и социальные страсти, наркотики, самоубийство должны, видимо, в качестве набора беспроигрышных тем привлечь широкие трудящиеся массы. С другой стороны, вся эта как бы шикарная жизнь разыграна в экстравагантных конвульсиях «искусства новейшего времени», что, в свою очередь, должно уже не отпугнуть поклонников Фасбиндера и Линча. (Правда, сюжет об изнанке успеха может использоваться и как ненаучно-популярное пособие о вреде наркотиков.)
Но, перемешав цитаты, собрав все составляющие, то есть приняв во внимание усложненную задачу режиссера, невозможно отделаться от ощущения, что слышишь «кикс» – фальшивую ноту. Претензию на создание не девственного кича, а знакомого с этикетом приличий салона. Но «Кикс» – это и деромантизация голливудского сюжета. Это писк лагерного горниста, воспитанного на «Золушке», но пересмотревшего и свой детский опыт, и мировое кино. Посему демократизм сю-
35
жета в фильме подсвечен, культурно выражаясь, декадентскими изломами, ужимками и гримасами, призванными запечатлеть тяжесть жизни и труд эстрадной артистки.
Раньше у нас был грандиозный социальный обман: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». Теперь – частная эстетическая обманка. Алика Смехова и роли Жанны Агузаровой поет в «Киксе»: «… недавно была я в чудесной стране… как сказка прекрасна, как сон глубока…» Раньше лучшая жизнь пятидесятых годов была прописана в высотке на площади Восстания. Теперь – худшая – в высотке на Котельнической набережной.
Смысл таким образом состоит в том чтобы сделать все наоборот. Из мифа – антимиф, из утешения – разоблачение, из счастливого конца – несчастный. Но главное (подножка наших амбиций!), из массового искусства – квазиэлитарное. Таков расчет?
Сюжет есть, но его как бы нет: он топчется на месте, скучая в своей остекленевшей одномерности, задыхаясь в реанимационных судорогах. Сопереживание героям, как известно, суть уловка, народного кино. Но поскольку оно не дается, все прочее – в том числе и получившее репутацию поставангардистского – изготовляется с холодным, мягко говоря, носом. Мы лишены здесь возможности восхититься или посочувствовать как героине, сходящей с ума от наркотиков, так и двойнику-манекену, воспроизводящему под фонограмму штампы ее сценического образа.
Сергей Ливнев предложил Дусе Герма новой с сестричкой Любой Германовой разыграть миф-либерти в продуманных нарядах-интерьерах. Здесь одну из героинь бесконечно долго, навязчиво однообразно превращают в другую, а затем доводят до самоубийства матерый провинциальный, но и полупародийный агент шоу-бизнеса (А. Панкратов-Черный) и его подельница, как бы Эльза Кох (М. Кайдакова). Причем они доводят неизвестно какую – киксанул сюжет. Но нам жаль должно быть, конечно, обеих. В таком финале не только очевидный прокол в умении внятно, без дураков, рассказать историю, но и, наверное, умысел: «открытый финал» – как в «настоящем искусстве».
Не исключено, что картина хитрее и этой задачи. Что эта камерная социальная драма ставилась как заведомый эстетический фальшак. Что Ливнев, идя навстречу любопытству масс и всемирной отзывчивости, попросту бравирует их стереотипами, как двойники на провинциальной сцене в начале фильма – имиджем Бутусова, Агузаровой и др. Не исключено также, что фильм, претендуя на эстетические разборки, на вкус к красивому, безобразному, на чувствительность к цвету и запахам тления, на самом деле отвечает модному заказу на стиль. Или принципиальное бесстилье.
Но что здесь поистине прекрасно: старые идеологемы, устаревающие эстетические замашки и новые песни сняты на фоне немеркнущего великолепия архитектуры сталинской Москвы. Заповедной зоны Большого стиля.
36
РУССКОЕ КИНО: ФАЛЬШИВАЯ НОТА, НЕ ПОПАВШАЯ В ЛУЗУ
Сначала я услышала голос. А исполнительницу так и не увидела. И до сих пор не знаю, как она выглядит. Это потом мне рассказали, что Инна Желанная пела в телешоу «50×50». Но для меня она пела в фильме «Кикс».
«Кикс»… Не правда ли, необычное название? Его можно объяснить двояко: на музыкальном жаргоне это означает фальшивую, неверно взятую ноту. В бильярде термин «кикс» говорит о том, что удара кием по шару не произошло, кий соскользнул.
Оба эти определения будут верны для названия новой ленты Сергея Ливнева. Фильм – о певице, о мире музыки, но здесь нет веселых шуток и фенечек «Ассы», сценаристом которой был теперешний режиссер.
Итак, «кикс». Главная героиня – певица Жанна Плавская – глубоко больной человек. Уже никто и ничто не сможет помочь ей избавиться от привычки к наркотикам. Это понимает ее менеджер, человек, который любит Жанну настолько сильно, что не может переносить ее такой, какая есть. Но и без нее ему тоже нет жизни. Поэтому вдвоем со своей помощницей (у этой героини нет имени и мы будем звать ее просто Женщина) они решают подобрать на конкурсе двойников (певица-то – известна и даже очень) похожую девушку и сделать из нее вторую Плавскую. То есть, убив первую, оставить жить за нее и вместо нее вторую.
Сколько их пересмотрено – двойников… Жребий выпадает провинциальной парикмахерше Анусе. У нее и нет ничего, кроме дороги из дома на работу да любовника-размазни, который до смерти боится свою жену.
Ануся решается, и вот она уже в Москве, обустраивается в роскошных апартаментах 27 этажа высотного здания. И только в одну комнату с железным засовом и окошком в двери – как в камере – ей заказан вход.
Тут-то и начинаются страдания молодой плоти. Стараниями Женщины, которая выступает здесь чуть ли не жандармом, «дубликат» нещадно подгоняют под «оригинал». Бег под дождем, аэробика до изнеможения и как финал – пластическая операция.
Остается всего-ничего: образ, манеры, вот уже подготовлен план убийства и слова оправдания… Но здесь и происходит осечка.
Анусе строго-настрого было запрещено входить в «ту» комнату. А какая женщина устоит против желания удовлетворить свое любопытство? Двойники встречаются.
Все случилось так, как должно было случиться. Почему же герои действуют так, а не иначе? Почему менеджер, Леонид Максимович, Ленчик, решается на убийство?
Это может быть любовь. А может быть чувство коммерсанта, делового человека – Жанна очень популярна, а известный артист, сами знаете…
Но мне все-таки кажется, что любовь. Хотя любовь не совсем в полном смысле этого слова.
Сложно представить себе Ромео, убивавшего Джульетту «из любви». Но в этой картине не только представляют, но делают. И можно понять почему.
Это – мир антиподов; мир, перевернутый с ног на голову. Ленчику и Женщине не приходит мысль, что они, убивая Жанну, могут действовать против ее воли. Они считают себя освободителями – ведь для бедной наркоманки каждый день – мука…
Разрушила всю эту хорошо отлаженную машину, которая так и катилась к намеченному, Ануся. Как в сказке по Синюю Бороду, она зашла в заветную комнату. И даже после встречи с двойником будущая «новая жена» должна продолжать жить. Ануся должна занять место Жанны под светом юпитеров и в сердце Леонида Максимовича.
Все произошло совсем не так, как ожидали двое заговорщиков. В самый последний момент Ануся пожалела Жанну. И сама оказалась жертвой. Скорее всего, даже не Ленчика и Женщины, а своих собственных желаний. Она хотела занять чужое место. Не получилось.
В то же время, она и не могла остаться жить здесь. Потому что в ней еще сохранились остатки человеческих чувств – жалость была совсем не свойственна людям антимира. Ануся пыталась стать такой же, и у нее получалось… Но не отсюда она. И не смогла до конца принять правила игры.
А Жанна? Она убила в себе – свое будущее, или в жизни – свое прошлое? Сама выбрала дни, наполненные сон-травой, как поется в песне, которая звучит за кадром и в кадре. И не хотела другого существования. Жанна такая, какая есть. И нечего вспоминать Ленчику прошлое и мечтать о будущем. Настоящее станет мукой наказания. И, возможно, в страданиях и родится душа, обретя глаза и руки.
Раскрыть полнее характеры действующих лиц помогает окружающим обстановка, костюмы, грим, цвет.
У каждого героя – свой тон.
Ленчик смотрит в прошлое, он и хочет – прошедшего – любви и здоровья Жанны; и, может, об этом ему напоминает его автомобиль – из старых, ушедших годов?
Печальные глаза, черный костюм, и проблему он решает вроде бы ту же – быть или не быть ему и его любимой. Но мир перевернут. И это совсем не Гамлет. Человек просто не понимает, не осознает того, на что он идет и что делает. Жанна осталась жива. И, возможно, для того, чтобы герой понял, что не люди являются творцами жизни.
Женщина не претендует на роль созидателя. Она всего лишь помощник. Верная тень, которая всегда чуть позади. Она – не цветная. Она – лишь предрассветная дымка, пепел сгоревшего костра. Прислониться к стене – и ее нет. Но это только кажется, что нет, неусыпное око жандарма, следящего за тем, что происходит, подмечает все.
Или почти все. Ничего не стоит раскусить простодушную Анусю. Но Жанна… Все цвета, которые смешались в Женщине, сделали ее серой, еще блещут и переливаются в Жанне. Жанна – маска. И в то же время – «Ты думаешь, я человек? – говорит Плавская Ленчику. – Я – дух!»
Ануся не смогла бы стать преемником такого духа. И это понимали все окружающие.
Поймем ли это мы, зрители? Мне, как зрителю, фильм понравился. И я без напряжения посмотрю его еще раз.
А если говорить в целом – «о чем кино»… Знает, бывает такое содержание – «коробочка в коробочке», одна за другой. Так и здесь. Кадр рождает образ, образ рождает мысль. Раз мысли, надо думать. И не вспоминать о лошади, у которой голова больше.
Надо думать о людях. И о вечном – о душе.
Наталья Полетаева
14
Молодое кино – французская игра конца начала века // Экран. – 1992, № 05. – С. 15, 16, 18.
ШАРМАН
МОЛОДОЕ КИНО – ФРАНЦУЗСКАЯ ИГРА КОНЦА НАЧАЛА ВЕКА
Les petites critiques *
Из цикла «НЕДОУМЕННОЕ»
Ольга ЛЯЛИНА
Есть большое искушение парить над Витебском, словно над Парижем.
Глеб АЛЕЙНИКОВ
ПАРАФРАЗ
(По мотивам фильма «Московская любовь», реж. Валерий Курыкин)
Есть большое искушение осматривать карьер, словно ты можешь воздвигнуть на его месте мегаполис;
познакомиться с девушкой в казино словно (а) ты уверен, что она об этом не пожалеет (б) знакомиться в метро не твой стиль;
сбить иномаркой Запорожец словно ты смял в лепешку Линкольн;
купить контрольный пакет акций;
сказать: «При разборке хозяев первыми платят лохи»;
в одном кадре хлопнуть дверцей машины и уже в следующем вышибить ногой дверь офиса;
с цветком в руках подняться на балкон любимой девушки в люльке спецмашины для ремонта электросетей, словно ты с детства привык называть ее скайлифтом;
вынуть из кармана доллары (крупный план);
потянуться за носовым платком словно за пистолетом;
сказать: «Я не могу позволить себе жалость»;
бросить все и целоваться в ночном метро;
ходить в плаще.
Казалось бы, что трудного парить над Витебском как над Парижем. Но какую трубу принять за Эйфелеву башню?
* * *
Есть фильмы, как напоминание. Как напоминание о том, что я бессильна. Бессильна без прибора ночного видения. С ним бы я пробралась в потемки чужой режиссерской души (в данном случае Ольги Жуковой, снявшей фильм «Счастливого рождества в Париже»). Устроила бы там облавы, засады, шмоны, давала бы взятки и брала хитростью, но добилась бы ответов на волнующие вопросы.
К чему это копошение на ложе кучки неэротичных девчонок? Какого зрителя должны купить два этих, мягко скажу, необаятельных типа, гнусавящих «Переведи меня через Майдан» в течение несосчитанных, но нескончаемых минут? И еще о финале. Предупредили ли лилипутов, каким ранее упомянутым и им подобным сценам они придают символический смысл, танцуя вокруг рождественской елки где-то на задворках большого города?
Да, без прибора никуда, но, к счастью, есть осведомитель – сам фильм. Он-то и дал ответ на последний, но. правда, самый простой вопрос: почему на каком-то этапе название фильма «Банда лесбиянок» сменилось на вышеуказанное? Это потому, что во втором есть претензия, без которой фильм, по его словам, что сморщенная шейка без бархотки.
* * *
Я обладаю счастливым даром, не нужным кинокритику: когда начинаю вспоминать, перестаю думать.
Когда вспоминаю, как красива была главная героиня, уже не думаю о том, почему она должна была оказаться еврейкой: для конфликта или для поднятия наболевшего вопроса?
Когда вспоминаю, как выразителен был главный герой, уже не спрашиваю себя, почему в фильме с таким лирическим названием человек должен совершать свой выбор между антисемитизмом и неприятием антисемитизма: для грустного светлой грустью конца или в воспитательных целях?
Хорошо, когда есть что вспомнить,– можно не думать. Это я о фильме «Любовь» Валерия Тодоровского.
Из цикла «ОСМЫСЛЕННОЕ»
Илья АЛЕКСЕЕВ
Я не думаю, что Сергей Ливнев будет этому рад, но сопоставление «Кикса» с «Ассой», сценаристом которой он был, неизбежно.
«Асса» – легкий грим на лице эпохи. «Кикс» – застывшая и разлагающаяся маска. «Асса» – фильм тусовки, разглядываемый через соответствующую оптику: свет, цвет, ритм. «Кикс» – итог саморазвития стиля, где все эти вещи спекаются в один большой клип.
В жизни тусовка потяжелела, поугрюмела, в ней остались самые стойкие. Кризис. «Кикс» – фильм избыточных форм, шизофренически желтого цвета и валкого засасывающего ритма. Барокко.
Главная героиня – певица Жанна (но это не Агузарова! Автор подчеркивает: это другая Жанна! А Жанны Агузаровой здесь вовсе нет!), томящаяся в застенках шоу-бизнеса и истязаемая там до максимального результата и изнеможения. Вдруг от нее отделяется, а потом и выбрасывается из окна ее духовная ипостась. Гибнет дух эпохи? Такой финал не очень мотивирован сюжетно. зато подготовлен интонационно. Сюжетным завершением тех лет был путч. «Кикс», как и соловьевский «Дом под звездным небом», завершает их эстетически.
В фильме присутствует множество двойников знаменитых людей: Константин Райкин. Вячеслав Бутусов (шоу-бизнес!). Мне кажется, на этом празднике жизни хорош был бы двойник Малинина, он мог бы пропеть замогильным голосом (в тоне «Кикса»): «Придумайте сюжет…» – необязательно о нежности и лете, можно о гниении и распаде. Бесконечная медитация советского кинематографа вряд ли то его свойство, которое стоит брать с собой из перестройки в будущее… Впрочем, не настаиваю.
Из цикла «ИЛЛЮЗОРНОЕ»
Наталья РТИЩЕВА
Если бы Абай Карпыков был не Абаем Карпыковым, а Львом Толстым, его фильм «Воздушный поцелуй» назывался бы «Война и мир». Картина легко рифмуется с одной из сюжетных линий романа, связанной с князем Андреем, «прелестью этой Наташей» и их непростой любовью. Болконский делает Ростовой предложение, но свадьба может состояться только через год. Влюбленные расстаются. Последствия девичьего легкомыслия пересказывать излишне.
Абай Карпыков дал современную версию этой истории. Загримировавшись под европейского денди, он подверг классический сюжет французской любви. Во французском варианте он прочитывается так – Жених, его Невеста и ее Любовники. Промедление на пользу тому, кто бежит от соблазна, но смерти подобно тому, кто его ищет. «Бугорочки любви», набухшие эстрогенами, созрели настолько, насколько их хочется отведать. Посаженную одним (для себя) розу срывает другой. История имеет летальный исход, но, считаясь с Шекспиром, измена любви безмерной не кладет конец.
Если вспомнить мысль Александра Астрюка, что кинокамерой следует писать, как авторучкой, и принять ее за глобальную метафору, то следует заметить, что к фильму Карлыкова она отношение имеет. В отличие от используемого в кино типографского набора она сделана «от руки». Почерк кажется детским. «Родители» сурово спишут его по статье «непрофессионализм», посвященные дети примут за новый стиль, «смуту 1991 года», заимствованную у французов из «новой волны» моду на мальчишеский склероз к правилам правописания. ►
_______
* Маленькие рецензии.
15
► От стиля тянет сагановским холодком, но сквознячок утеплен сентиментальными прокладками. Кино от этого походит на брак Артура Миллера с Мэрилин Монро – обручальное кольцо рафинированного интеллекта и простоты полевого цветка, причем и то и другое выращено как бы не в степях Казахстана, а на Ривьере.
Брачные перспективы неясны, как судьбы России, и не исключено, что здесь тоже грянет развод и убьет семью, снабдив сообщение о смерти цитатой от Артура Миллера: «Такой не знаю». Сегодня хорошо то, что мы «такую знаем», и какой бы занозой в мягком теле добропорядочных буржуа ни сидело это «заблуждение молодости», че- ►
16
► рез нее проходит ось. И крутится она… ну, по крайней мере в естественную сторону.
* * *
В отличие от мятежного Абая Владимир Нахабцев-сын решил остаться благоразумным и послушным мальчиком, он назвал первенца «След дождя», имея скромно в виду и след собственный. Кроме робкого писка на модную тему – ветшающий композитор спит с юной пианисткой, подозревая в ней свою дочь,– во всем остальном фильм представляет собой дистиллят «папиного кино». Не только в ментальном, но и в родственном отношении – снят он папой-оператором, давно и хорошо научившимся снимать дождь. Никому на экране не мешает дождь, когда он идет не за твоим окном. Хуже, когда его много и он смывает все следы.
* * *
Творец экзистенциализма Кьеркегор знал большее, чем смерть, несчастье, это несчастье жить. Наши кинематографисты любят разыгрывать на эту тему акропольские экзистенциальные драмы. Вот и молодые люди – Олег Борецкий и Александр Негреба с друзьями из театра «Человек» и друзьями их друзей – решили стать ее участниками. Исполнители, как и их герои, показывают нам, что живут в состоянии духовной сумятицы. Посему молодежную тусовку на квартире с копченой рыбой, сервелатом, бананами, баночным пивом, водкой, ветчиной в литрах и центнерах следует понимать не как бытовые посиделки, а многозначительно – пикник на обочине, праздник жизни, переходящий в пляску смерти – «За день до».
Критикам с таким многозначительным кино надо держать ухо востро – подвергать персонажей внимательному экзистированию, а в любой детали искать ее латентный смысл. Причем непонятно, так ли необходим гигантский агрегат для глубоководных исследований, когда можно обойтись маской и трубкой. Ну что значит торт с кремовым Кремлем, кирпичная стенка, выложенная из кусочков сахара, или помойка под окном, которая горит долго, как у Тарковского? А песенка про порт Амстердам, куда, естественно, хочется уехать, и другая песенка – про временную московскую квартиру, куда, естественно, не хочется возвращаться? Будет вам и променад по розовому Амстердаму, и полет над оклошаренной Родиной под холодок интеллектуальных бесед о смысле жизни.
Есть в картине еще один персонаж драмы – онанист-инкассатор тридцати двух лет. С «аквалангами на дне» его поведение видится не меньше чем формой философского самоудовлетворения на почве модного отчуждения. Когда-то Балаян, полетав над Родиной во сне и наяву, сделал всем нам больно. Он чувствовал то, что показывал, и показывал то, что чувствовал. Верю, что мои духовные близнецы из «дня до» чувствуют то же, но что-то они привирают. Не верится мне в ощущение сиротства с жирком благополучия. Может, стеночка из сахара мешает, какая-то она очень вкусная? Во всяком случае, не удивлюсь, если зрители, минуя экзистенциальные пеньки, примут авторов за сахарных архитекторов, а их фильм – за кино про еду, что в наше голодное время и вовсе противно.
Фото Л. Огарева
18
Киселёв Саша. Гордая девушка кинематография // Экран. – 1992, № 6. – С. 14-15.
ГОРДАЯ ДЕВУШКА КИНЕМАТОГРАФИЯ
ПЕРВЫЙ ЧАСТНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ; ЗАМЕТКИ С ГРАНИЦЫ ДВУХ КОНТИНЕНТОВ
Саша КИСЕЛЕВ
Из всех видов изображений последнее время более всего раздражает телевизионная реклама. Ничто так не подбадривает подсознательную классовую ненависть, как задушевность голосов, утомительно вторичный монтаж и черные колготки. Тешу себя иллюзией, будто причина раздражения в ее бесконечной пошлости, а не в предложении прикупить брокерское место на бирже «Находка» (она же «Потерька»).
В этом буйстве негативных эмоций само понятие «частного» как факультета собственности становится синонимом отвратительного.
Хамство удручает в любом своем проявлении, но в словосочетании «богатое хамство» определение выполняет функции хорошего увеличительного стекла. Тем большей удачей стала встреча с цивилизацией. Тем более что произошла она по эту сторону границы, в городе Заречный, недалеко от Екатеринбурга.
Там проходил кинофестиваль, уже своими названиями отважно сражавшийся против стереотипов. Он был частный и назывался «фестиваль-салон», а «салонность» тоже до последнего времени считалась явлением отрицательным. «На границе Европы и Азии», фестиваль «нестыдного кино». «Лики» (в смысле «лица»). И все венчалось именами Андрея Бриля и СП «Корус», на деньги которых и был устроен праздник ныне не существующего «советского кино» (после распада СССР и кино осталось без обозначения…).
Затея воплощена блестяще, и к понятию «частный» теперь начинаешь относиться без дрожи негодования, и салон представляется чем-то приятным. И даже весьма смутное географическое определение места (где был? «на границе…») становится заклинанием: в месте том мне посчастливилось наблюдать девственно белый снег даже на проезжей части. И что самое удивительное – по возвращении в Москву не осталось впечатления, что участвовал в какой-то глупости. Это был настоящий кинофестиваль, то есть место, где можно было смотреть фильмы, которые того стоят.
Тут реверанс в сторону отборочной комиссии: благодаря ее стараниям на фестивале не пришлось скучать.
Для непосвященных поясню: отборочная комиссия – это несколько человек, призванных из Всего выбрать Кое-Что. Жуткая работа! При чисто профессиональной привычке все ругать тут признаю: программа подобрана нетенденциозно, не однообразно, и отличительной чертой всех представленных в ней фильмов было безусловное качество. В ней присутствовало главное – векторы, по которым развивается отечественное кино. Правда, отсутствовали безусловные фавориты. Но ведь их не было и в кинематографе минувшего года.
КОММЕРЧЕСКИЙ ПОСТМОДЕРНИЗМ
В программе фестиваля значилась картина, для данного направления классическая,– «Дом под звездным небом» Сергея Соловьева. И совершенно, по-моему, беспомощная, досадно-корявенькая, местами снятая беспечно и небрежно.
Впрочем, в последний момент режиссер снял ее с конкурса. Но даже в этой работе было главное. что отличает образцы «коммерческого постмодернизма» от других фестивальных фильмов: явное стремление нравиться, вплоть до заигрывания со зрителем. Но именно нравиться, а не цеплять компьютерно-выверенной технологической схемой, взятой из голливудской продукции, но на нашей почве загадочно не плодоносящей.
Второй отличительный признак таких лент: заметно, что режиссеры – люди начитанные и насмотренные. Они разбирают современный мировой киноязык не по складам, а даже с некоторой беглостью и могут его использовать, показывая даже определенные красоты стиля.
Такой изысканности достигает лента Абая Карпыкова «ВОЗДУШНЫЙ ПОЦЕЛУЙ», которую можно числить по-разному: и как историю о колобродстве половых гормонов в теле хорошенькой девушки, и как «псевдоретрофильм» об идеальной больнице с идеальным врачом и идеальной медсестрой, между которыми устанавливаются идеальные отношения, и как путешествие по тем лентам в мировом кинематографе, которые самому режиссеру близки и интересны.
Собратья режиссера по цеху, посмотрев картину, негодовали, критики приняли ее довольно радушно, зрителям она пришлась по вкусу. Это своеобразное «европейское кино», уродившееся в Казахстане; оно рассказывало свою, довольно простую историю, оставляя то тут то там примеры для свободных ассоциаций. Натура, герои, композиции, страсти – все здесь нарочито искусственно, что, с одной стороны, неожиданно воспринимаешь как отсыл к классическому «советскому кино», а с другой – как привет кино европейскому, все более приближающемуся к строгости простейших силлогизмов.
Сергей Ливнев. сценарист (в том числе фильма «АССА»), дебютировал как режиссер лентой «КИКС». Это жаргонное словечко обозначает то ли фальшивую ноту, то ли некий неудачный удар в бильярде. Картина построена на классической ситуации «обманки»: некая сверхзнаменитая певица становится наркоманкой и должна уйти со сцены, а этого допустить не может ее антрепренер и, видимо, любовник. На конкурсе близнецов – людей, похожих то на Константина Райкина, то на Элвиса Пресли,– он находит копию своей певицы и решает ту убить, а эту подставить на ее место.
Сюжет и история не новы. Натура снята так. что узнать в ней Москву не представляется возможным. Интерьеры завораживают нездешностью. Все герои отчасти пародийны, как того и требует жанр. Словом, эта лента точно так же скроена из мирового кинематографа, и покрой ее будет моден в этом сезоне.
Любопытный экскурс в советское кино семидесятых предпринял Валерий Тодоровский, снявший ленту «ЛЮБОВЬ», по стилю удивительно перекликающуюся с продукцией студии имени М. Горького. Эта лента достойна серьезного разговора. но мне он не грозит: в какой-то момент я опрометчиво пообещал режиссеру не писать о его фильме и решил слово свое сдержать.
«ЦЕХОВЫЕ» ФИЛЬМЫ
В этом разряде бесспорным лидером стал фильм Михаила Каца «ПУСТЫНЯ», за что и получил от профессионального жюри приз. Эта картина понравилась режиссерам и кое-кому из философов, а также критикам, тяготеющим к философии. Это очередное переложение Нового Завета в экранных образах, но на сей раз с креном в исторические уточнения. Картина снята на иврите, закадровый текст перевода читает Кирилл Разлогов. Я и раньше знал: у Разлогова приятный голос.
В былые времена подобное кино получало расплывчатое наименование «фестивального», что для нормального зрителя оказывалось синонимом сверхскучного. Оставаясь скучным, однако, оно все дальше отходит от представления о «фестивальном» – я имею в виду не данную картину, а «это кино» в целом. Конечно, профессионализм будет требоваться на фестивалях и впредь, но мировой фестивальный экран последнее время все же тяготеет к витальности – к картинам, которые умеют дышать и чувствовать, а не только демонстрировать панорамы и крупные планы.
Создание подобных лент – возможно, вы видели «Пегого пса, бегущего краем моря»? – род внутренней увлеченности авторов и плод того смирения, которое «паче гордыни». Их настоящие зрители – режиссеры, которые только и могут оценить качество ленты. Так фокусник, сделав сложнейший трюк, на вид совершенно неэффектный, может «сорвать аплодисмент» только в своей профессиональной среде, а публика в цирке во время исполнения трюка будет перешептываться и шуршать конфетными фантиками.
В случае с «Пустыней» особенно любопытно то, что достоверность, столь кропотливо достигаемая. обретя свои идеальные формы, перестает увлекать, как могут увлечь, к примеру, тысячные массовки и громадные декорации, на которые был одно время падок Голливуд,– те декорации поражали воображение именно как декорации, а вовсе не как реальность. По временам «Пустыня» смотрится как совершенно документальный фильм, что, возможно, и похвально, но отчего-то скучно.
Слов нет, эту ленту можно поразительно интересно анализировать, блистая эрудицией, ссылками на первоисточники и собственными умозаключениями. Ничуть не преувеличу, если скажу, что даже знаю двух-трех авторов, способных на подобный подвиг и имеющих на него право. Сам с большим любопытством прочитал бы подобную статью, и надеюсь, что мне это удастся, если ее кто-нибудь напишет. Только это не буду я. Тут следовало бы плавно перейти к кино документальному, но ему нет места в данной главке. За исключением, пожалуй, фильма Елены Саканян «ЗУБР», посвященного судьбе Тимофеева-Ресовского. Для меня эта лента – род кинематографически-документальной схоластики. Частный и, собственно, совершенно юридический воп-
14
рос: сотрудничал ли наш соотечественник с фашистскими властями? – мало увлекателен. Тем более если учесть, что до сорок пятого года он жил в Германии, и ясно, что в чем-то сотрудничал наверняка, а от чего-то наверняка отказывался. Такой вопрос может серьезно занимать только наследников и любителей казусов. В этой документальной ленте есть блеск и в выборе интервьюируемых, и в предании гласности документов, которые неимоверно трудно было раздобыть. Но блеск этот заметен только посвященным, на долю остальных приходится утомительная серость.
Возможно, я покажусь странным, но мне совершенно неинтересно, был ли Чайковский гомосексуалистом. И я рад, что никому не взбрело в голову снять публицистическую ленту на эту тему.
ГЕРМЕТИЧЕСКИЕ ЛЕНТЫ
В пределах этого вектора привольно расположилась «ленинградская» школа. Картина Алексея Балабанова «СЧАСТЛИВЫЕ ДНИ» получила призы от жюри и критиков и от всего фестиваля. Второе место заняла столь же ленинградская полумультипликационная лента «ЛОШАДЬ, СКРИПКА И… НЕМНОГО НЕРВНО». Третья ленинградская лента оказалась слишком новаторской, чтобы получить какой-нибудь знак отличия,– «САДЫ СКОРПИОНА» Олега Ковалова «Сады скорпиона» – фильм, который не снимался. Режиссер взял много игровых фильмов и хроники, относящихся преимущественно к пятидесятым годам, шпионскую ленту того времени «Случай с ефрейтором Кочетковым» и, мастерски перемонтировав эти пленки, создал свою собственную картину с мелодраматическим сюжетом, обрамленным изысканным орнаментом из движущегося изображения, несущего приметы времени или мироощущения. Этот полнометражный коллаж не существует самостоятельно и ориентирован на зрителя, способного код распознать. Для остальных же зрителей эта лента – шифр типа «пляшущих человечков». Ясно, что это текст, но что в нем сказано – не уразуметь. Ключ к шифру двойной – время и кинематограф.
И если говорить о «фильме 1991 года», я бы назвал именно этот.
Фестивалю, однако, он «не показался». Режиссеры убеждали, что нет ничего проще, чем монтировать, то есть резать и клеить, и чем более случайно, тем лучше. Мнения критиков разделились. Лента прошла «по касательной» к призу. Отчасти, видимо, потому, что построена исключительно в расчете на самого режиссера – она настолько личная, что идеальным зрителем ее оказывался сам Олег Ковалов, понимающий все.
Остальные ленинградские ленты явили собой невиданный еще уровень герметичности. Они, кажется, и сняты вовсе не для того, чтобы их смотрели. Совершенно замкнутые и в собственной эстетике, и в собственных эмоциях, они приближаются к колбам с уродцами, что выставлены в Кунсткамере в их родном городе (слеза от моста). Ощущение колбы, прохладного и безразличного стекла между экранными экзерсисами и предполагаемым зрительным залом при просмотре неприятно холодит мозг. «Счастливые дни» – это вольная экранизация Беккета. «Лошадь…» – не менее вольная фантазия на темы Левого Фронта.
Впрочем, невозможно не отметить завораживающую силу безупречно выверенной эстетики, представленной без помарок. Если можно говорить о «совершенном кино», то вот оно. Причем не слишком важно, как трактовать слово «совершенное».
МЕСТО ВСТРЕЧИ
Если вы дочитали статью до этого места и продолжаете следить за мыслью, то вам уже ясно, что все три вектора современного отечественного кино не столько исходят из одной точки, сколько, направляясь с разных сторон, к одной точке стремятся. Этой точкой оказывается «искусство ради искусства».
Должен заметить, что этот неожиданный поворот от зрителя в сферу эстетики происходит не от хорошей жизни. Зрителя у нашего кино уже почти нет вовсе, и оно теперь может сделать чисто женский кульбит, заявив: «Нет – и не надо». Кульбит этот можно трактовать еще и как маоистский, и тогда он звучит так: «Чем хуже, тем лучше». Кино в целом уже чувствует себя абсолютным привидением, в лучшем случае способным напугать детей в полночь, но к реальности (например, к реальности в образе зрительного зала) не имеющим никакого отношения.
Это симптом не упадка, а подсознательной гордости нашего кино, способного как минимум уйти так, чтобы «платье ее развевалось».
Хотелось бы верить, что этот несколько театральный уход затянется подольше и к следующему декабрю в городок Заречный на кинофестиваль «Лики» – «На границе Европы и Азии» наш кинематограф сможет выставить хоть что-нибудь и тем снова оправдать титул «Фестиваль нестыдного кино».
15
Белостоцкий Г. Суперзвезда в клетке // Экран. – 1992, № 08-09. – С. 11.
СУПЕРЗВЕЗДА В КЛЕТКЕ
Ну кто из простых смертных знал Евдокию Германову? Разве что театралы: ее Анна Андреевна в «Ревизоре», поставленном Сергеем Газаровым в Театре-студии Олега Табакова, стала событием год назад. И вдруг в ноябре прошлого года сразу две премии на кинофестивале «Молодость» в Киеве за лучшую женскую роль – в «Ниагаре» режиссера Александра Визиря. И тут же вышел «Кикс». Сыграв роли эстрадной певицы, суперзвезды-наркоманки, и ее двойника, Германова, по-моему, сама стала звездой.
– Почему именно вас пригласил режиссер Сергей Ливнев?
– Прежде чем пригласить, режиссер всегда наводит справки. Повлияло, наверное, и мое сходство с сестрой Любой – Сережа принципиально не хотел снимать актрису, которая бы от начала до конца играла две роли. Превращение провинциальной девочки в двойника певицы должно было выглядеть абсолютно убедительным.
– До «Кикса» были роли в кино короткие…
– На фестивале молодых кинематографистов мне дали приз за лучшую женскую роль в короткометражке Ольги Наруцкой «Нам не дано предугадать». Давным-давно был «Розыгрыш» – я еще в школе училась. Тут его величество случай помог: подружка позвала за компанию съездить на студию, вычитала где-то, что приглашают желающих сниматься. Она не поехала, кстати, а меня отобрали.
Но начала сниматься гораздо раньше… Пела, танцевала, играла в самодеятельности. Однажды во время концерта подошла женщина и самым банальным образом спросила: «Девочка, хочешь сниматься в кино?» «Конечно, хочу!» – воскликнула пионерка Дуся.
– И тем не менее поступить в театральный вуз, я слышал, вам удалось с превеликим трудом.
– Прискорбный факт моей биографии. И вот что обидно: с первого захода я выдержала экзамены, но по конкурсу не прошла – одного или двух баллов не хватило. Пошла на прием к ректору, попросила принять вольнослушателем.
Я знала, что кое-кто учился на таких основаниях. А он так вальяжно, по-барски: «Ну нельзя, ну не принято у нас». Тут я потеряла голову и выпалила «Вы принимаете только тех, кто выгоден вам, сыночков всяких, дочек!..» Тут он вспылил. И как-то сразу резко изменилось ко мне отношение и в этой школе, и в других. В общем, попала в черный список. Шесть раз поступала!
– А если бы это продолжалось до сих пор?
– Ну, знаете. Тут либо колотиться надо, либо уходить… В конце концов добилась своего: Олег Павлович Табаков взял на свой курс, а затем в Театр-студию. Между прочим, до этого работала с Любимовым. Он принял меня из самодеятельности. Со мной был контракт в год смерти Высоцкого – трагичный для театра год. Так что, поверьте, я бы не пропала. Я упрямая…
– Гены?
– Пожалуй. У меня папа – удивительный человек. Воевал, потерял ногу. На протезе, на костылях всю жизнь пропадал в экспедициях, в горах. Стал доктором геологических наук, написал массу научных трудов, сделал несколько открытий. На него ссылаются в иностранных энциклопедиях.
Может, это от характера, а может, родители исподволь воспитали, но с детства старалась быть независимой. Первую свою зарплату получила еще в восьмом классе. Живу одна, у меня отдельная квартира, предпочитаю замкнутый образ жизни.
– Теперь понимаю, почему столь убедительны образы ваших героинь в «Киксе» – вы, Дуся, вложили в них много своего.
– Тут многое зависело и от режиссера. Сергей Ливнев умеет организовать работу, не давя, не диктуя, не навязывая свою волю. Но в итоге оказывается, что ты делала именно то, чего хотел режиссер.
Разные отзывы слышала о «Киксе». В том числе: он холодный. Совершенно не согласна. Он скорее аскетичен. И как бы с обнаженным нервом. Он многомерен и многозначен. Мы хотели поспорить с распространенным утверждением: незаменимых у нас нет. Талант неповторим, никто и ничто его заменить не может. И моя героиня незаменима, она – талант. Но она еще и бесконечно одинокий человек. Да, она наркоманка. Но наркоманкой стала, потому что не нашла в себе сил другим способом сохраниться, уйти от дешевого, продажного мира.
– Не менее трагична судьба второй вашей героини из «Кикса», ее стремление вырваться из замкнутого круга провинциальной обыденщины…
– Да, да, она на все готова, лишь бы вырваться. И это страшно. Посмотрите, что вокруг происходит… Вот Шукшин. Он не пытался занять чье-то место, шел сам… А здесь попытка любой ценой – предательством, подлостью, убийством – не важно, но быть там, среди избранных. В золотой клетке.
– Среди ваших работ ролей для заработка не было…
– Вот уж нет, помирать буду, но до халтуры не опущусь. Предложения, конечно же, были. Недавно вот звонят: «Дуся, прилетай, всего два дня – и девять тысяч». Ей-богу, я не ханжа, это Табаков привил нам: по возможности не халтурить. Хотя сам себя называет великим халтурщиком. Это, конечно, не так.
– И последний вопрос, простите за банальность: что дальше?
– Снимаюсь у известного киевского мультипликатора Давида Черкасского в «Макаронах смерти». Это сейчас входит в моду – смешивать мультипликацию и игровой фильм. Я – Сонька Золотая Ручка. Роль большая, гротесковая, у меня блистательные партнеры – Семен Фарада, Саша Филиппенко, Коля Караченцов, Мамука Кикалейшвили. Не знаю, что будет, но что не халтура – убеждена.
Беседовал Г. БЕЛОСТОЦКИЙ
11
Добавить комментарий