Киноискусство Азии и Африки. Бай Хуа, Пэн Нин. «Горькая любовь» (материалы)
«ГОРЬКАЯ ЛЮБОВЬ»
(Литературный киносценарий)
Путь поисков моих простерся в дали, Паденья, взлеты равно ждут меня.
Цюй Юань
На синем бездонном небе белая тучка – прихотливый мазок кисти…
В углу кадра возникает камышинка: свирепый ветер пригнет ее к земле, а она выпрямляется. Согнется – и опять выпрямится, четкая на голубом фоне неба…
Ветер, ветер гудит…
Издалека приближается крик диких гусей.
Большой дикий гусь появляется в нижнем углу экрана, тяжело, устало, но упорно прокладывая курс в ослепительной синеве. И вместе с ним рождается вибрирующая, щемящая нота электрооргана.» Движется камера, следя за полетом. Мощь, но и легкая горчинка, словно последняя капля кофе на донышке чашки, словно корень камыша, обжегший губы, слышны в глубине электронной мелодии, мягкой и яркой, как пьянящая песнь космоса.
За первым – три, пять диких гусей рассекают небо… На бескрайней синеве клин каравана – будто иероглиф «человек». У кого на земле есть такие огромные письмена?
Слышится песня – негромко, но гордо:
«А-а-а…
Путь страданий с небес воспоем,
«Человек» – пишем крыльями на облаках,
Распростерт
Над землею прекраснейший знак!
Негасимость надежд воспоем,
«Человек» – пишем крыльями на облаках,
Воссиял
Ярче звездной реки этот знак!
173
А-а-a…
Песню безднам страданья поем,
«Человек» – пишем крыльями на облаках,
Величав
Благороднейший в мире знак!»
Из затемнения появляется название фильма: Горькая любовь.
Камера стремительно возносится в небеса, и в просветы облаков мы видим землю – землю родины, родную, как грудь матери… Валы облаков громоздятся в утесы, текут серебристым потоком…
Список действующих лиц…
Из космоса камера панорамирует вниз, ускоряя падение. На земле темнеет среди гор крохотная точка… Задушевный голос за кадром:
– Позвольте представить вам одного человека! Художника! Нашего друга! Мы верим, что он станет и вашим другом!
Точка разрастается – и перед нами художник, страстно и горько влюбленный в свою родину, в свой народ. Он пишет огромную картину.
Голос за кадром:
– Как бы ни был велик и мудр человек, перед лицом родной земли он мал, незаметен, он словно бы вечно в курточке и коротких штанишках. И стоит он, рисуя грудь матери-родины, питающую плоть и кровь нашу, наши мысли.
Исступленно, самозабвенно рисует художник… Глаза художника. Земля родины. Глаза художника. Земля родины:
Список действующих лиц…
Чарующая природа являет нам разные лики: то весенние цветы, то осенняя луна, а то и поникшая ива, засохший платан…
Вершины гор – одна прекраснее другой…
Список действующих лиц…
Кисть художника на полотне. Перед камерой – когда это произошло? – уже не просторы родины, а огромное полотно, и по нему скользит кисть художника…
174
Родина – за его спиной, а он сидит, смотрит на нас, попыхивает трубкой, и нескончаемыми кольцами вьется дымок у лица.
Голос за кадром:
– Так с чего же начать? Мир велик, бесконечна дорога, и любовь глубока…
Наезд: глаза художника, ближе, ближе, во весь экран – суровые, непреклонные глаза…
А когда камера быстро отъезжает – декорации уже иные.
1976 год, летняя ночь опускается на южное озеро, заросшее камышом.
Тихий челн скользит по лунной дорожке. В воде рыбацкие снасти и посверкивают крючки, подвешенные на леске.
В ночной тиши плещутся волны.
Челн удаляется…
Бьется, трепещет рыба на крючке.
Движение камышей, и показывается всклокоченный, грязный беглец в лохмотьях. Сторожко озираясь, бросается вперед, дрожащей рукой срывает с крючка трепещущую рыбу. Спешит обратно в заросли, торопливо рвет ногтями чешую и жадно раздирает зубами рыбу, еще бьющую хвостом…
И в этот миг дальний крик гусей тревожно сжимает сердце. Беглец вздрагивает, резко поднимает к небу лицо. Наезд камеры: обросшее длинной бородой, седыми лохмами лицо дикаря. И только по глазам узнаем мы того художника, что появлялся перед нами в начале фильма. Его зовут Лин Чэньгуан 1.
Светает. По небу плывет караван диких гусей, выстроившихся клином иероглифа «человек»…
Задумчиво следит за ними художник.
Летят по небу гуси клином иероглифа «человек»…
В глазах художника затаились слезы… Из глубин воспоминаний всплывает «Чэньхэская мелодия»2… Грустное пение свирели сливается с шумом ветра…
Голос за кадром:
– В минуту скорби и одиночества человек возвращается мыслью к родным очагам, грезит о тепле и радостях детства. Наш герой – художник, и от тех времен навеки остались в нем щедрость красок, светотени, контуры, линии…
Посреди крикливой ярмарки небольшого южного городка, раскинувшегося у подножия гор, стоит двенадцатилетний Лин Чэньгуан и смотрит на нас смеющимися глазами…
Скачущий шаман, поющая свирель, красочные одежды народности мяо – ко всему приглядывается камера…
Все затихает. На экране – городок в горах, он расцвечен лучами заходящего солнца и постепенно прикрывается пологом надвигающейся ночи, уже зажигающей редкие огоньки..
175
За кадром раздаются четкие удары колотушек3.
Звуки старой, пришепетывающей разбитой фисгармонии переносят нас в просторную комнату с высоким потолком, где в сумеречном свете теряется ветхая мебель…
Мать проверяет рисунки учеников: дом, у которого видны все четыре угла, скамья – то ли квадратная, то ли круглая, человечки, растопырившие двадцать пальцев…
Стучит по полу клюкой, вздыхает, ворчит бабушка:
– И поесть-то как следует не поест, а все бьет по своим клавишам…
За фисгармонией – изможденный отец: вздернув плечи, раскачивая головой, ничего не видя, не слыша, словно хмельной, он изливает в звуках всю тоску нищеты… Прерываясь время от времени, с трудом переводя дух, пережидая приступ кашля.
Малыш Чэньгуан, взобравшись на лестницу, смотрит на колокольцы, что покачиваются на стрехе храма за стеной. «Динь-динь» – звенят на ветру колокольцы, навевая грезы…
Одна стреха, другая – на всех колокольцы раскачиваются, позванивают, и легкие звоны летят по ветру, а над ними – звездная бездна…
Ясное утро. Маленький Чэньгуан спешит по лесной тропке с ранцем за спиной…
Крохотная кумирня… он забирается туда на четвереньках. Кладет ранец рядом с другими к ногам веселых божков земли, а потом вдруг грустно улыбается им и убегает.
Забыв про ранцы, стайка оживленных ребят, сбежавших с уроков, носится по шумной ярмарочной площади.
Чэньгуан, один, уходит прочь от них.
На коротенькой, всего в половину ли4, зажатой между домами улочке сидят бедняки, промышляющие изготовлением из глины фигурок бодисатв.
Голос за кадром:
– Сбежав с уроков, Чэньгуан приходил сюда – здесь в нем просыпалось желание учиться…
С серьезным и почтительным лицом приближается мальчик к мастерам. Удивительные произведения искусства творят они из глины, но жалок их вид, и в прорехи проглядывает тело…
Искусно слепленная фигурка архата 5… Монах-фанатик, словно пьянь подзаборная…
Свирепый судейский чинуша, важный бюрократ…
Святая небожительница, милая, как крестьянская девушка…
Краснобородый предводитель бесов Чжун Куй…
Богиня милосердия Гуаньинь, ступающая по белым лотосам…
Раздольно звучит за кадром «Чэньхэская мелодия»…
А перед нами – сложенный из бумаги предводитель бесов,
176
могучий, роскошный. Красная борода, волосы на висках встрепаны, зубы у него черные, кривые, и пояс халата шуршит на ветру…
Бумажные паланкины, пагоды, хоромы, лодки-драконы, корзины, запряженные фаэтоны – и возничие с лицами рабов…
Сдерживая вскрик, испуганно замирает перед ними мальчик: видно, переживает, что сам не в силах создать такого…
Ветер треплет фигурку беса, четкого на фоне синего неба, а полы халата развеваются, точно крылья…
Зачарованный, медленно шагает мальчик, и затихает позади «Чэньхэская мелодия»…
Невиданно-прекрасная огромная бабочка: воздушный змей! О! Сколько их! Мальчик стремительно бежит мимо летящей на луну Чан Э, извивающейся сороконожки, пары ласточек, восьми бессмертных во главе с Люй Дунбинем…
Среди этой мозаики сидит молчаливый человек средних лет, и под его волшебной кистью бабочка на белом листе бумаги в мгновение ока расцвечивается радугой.
Малыш Чэньгуан о чем-то спрашивает его, но художник нем, он может объясняться лишь на пальцах, только мычание издает его горло. Он улыбается, когда мальчик пытается подражать ему.
Голос за кадром:
– У немого, изготовлявшего воздушные змеи, познал он гармонию красок, соразмерность, красоту линий и форм… Национальное, народное искусство открыло ему путь к мастерству…
Робко пытается мальчик раскрашивать змея, и жестами подбадривает его немой…
В пустоте неба пляшут воздушные змеи… Сотни змеев, непохожих один на другой…
Мальчик следит за ними, запрокинув голову, сощурив от солнца глаза…
С ранцем в руках останавливается Чэньгуан перед воротами, и как раз в это время из дома на дверной створке выносят изможденное тело отца. Припав к нему, беззвучные слезы льет мать, дробно стучит клюкой бабушка-Замер малыш, не понимая, что происходит.
Глаза – полные слез глаза юного Чэньгуана. Камера отъезжает– и мы видим маму, моющую сыну ноги. Безостановочно ходит по комнате бабушка, стучит клюкой в пол. Мы слышим плачущий голос Чэньгуана:
– Я не уйду из дома, мама, не уйду от тебя, от бабули…
– Сыночек! – с дрожью в голосе отвечает мать. – Разве
177
легко маме отпускать тебя? Да как же не отпустить? Ведь мы же умрем с голоду…
– Я не уйду из дома, не уйду от тебя, не уйду от бабули…
По улочке бодисатв бредет Чэньгуан с котомкой за спиной, и, прервав свои занятия, бедняки умельцы провожают его взглядами…
Могучий предводитель бесов шуршит на ветру…
Молча следит за мальчиком немой – и вдруг запускает в небо змея – прекрасную бабочку…
Все выше, выше поднимается бабочка…
Бредет по дороге малыш, а перед глазами – этот змей, родной городок, зеленая роща и чистый ручей…
Звучат переливы колокольцев…
Извивается в воздухе змей, прощаясь с Чэньгуаном…
Затуманенный взгляд малыша… Он круто поворачивается, глядя туда, где остались родные края, падает на колени и отбивает поклоны…
Дальним эхом возникает «Чэньхэская мелодия»…
И вдруг отворачивается Чэньгуан и больше не смотрит назад, хоть и манят его звоны колокольцев…
Чэньгуан идет по горной дороге, а по обочинам на высоких – выше малыша – стеблях желтеет жасмин, приветствующий весну. Идет Чэньгуан, стиснутый высоченными кустами жасмина…
В зарослях камыша, залитых утренним светом, стоит взрослый Чэньгуан. Смотрит на бескрайнее море лотосов, на пугающе прекрасную зарю, разливающуюся по небу и озеру, на посверкивающие волны, гонимые утренним ветерком. Вновь и вновь поражает его чарующая великая природа.
Захлопав крыльями, с воды срывается птица, и Чэньгуан испуганно ныряет в камыши, ползет среди стеблей.
Белые цапли непринужденно вышагивают по мелководью между лотосов…
Чэньгуан заползает в камыши…
Стайки рыб шныряют в воде, круглыми ротиками заглатывая воздух и зоревые лучики…
А в мире людском курятся дымы над крестьянскими избами…
Там, где небо сливается с водой, появляются белые пятнышки парусов…
Настал новый день, наполняя жизнью мириады живых существ…
Все глубже в заросли уползает Чэньгуан… Оглядывается по сторонам, прислушивается…
Солнце поднимается к зениту…
178
Подперев голову рукой, Чэньгуан лежит среди камышей, глядит в небесную пустоту. Слышит дальний крик диких гусей и, высунув из камышей голову, высматривает птиц…
Летит караван гусей, выстроившихся клином иероглифа «человек»…
По горной дороге катится поток страдальцев-беженцев. Широка дорога, и широк поток…
Навстречу ему движется юный Чэньгуан с котомкой за спиной…
Голос за кадром:
– В военной смуте – без надежды, как в бурном море уповают на спасательный катер, – искал он родную душу…
Доносится орудийный гул.
Срываются с места встревоженные беженцы, кричат:
– Японцы!
Группа усталых студенток – одни уже упали на землю, другие еще бредут, поддерживая друг друга…
У обочины замер новенький грузовик «додж». Толстомордый, с оттопыренными ушами шофер хлопает по крылу руками в кожаных перчатках:
– А ну, кто хочет за меня замуж? Полезай в машину! Все громче грохочут выстрелы.
Одна из студенток направляется к грузовику… Другая… третья… Облепили грузовик, лезут в кузов…
– И куда вас несет!.. Зачем столько старику?! – ворчит шофер, усаживаясь в кабину.
Машина срывается с места, через задний борт выглядывают студентки…
С испугом и болью смотрит юный Чэньгуан на запыленную дорогу…
Звездное небо над камышами…
В глубине зарослей наш беглец – Лин Чэньгуан – приходит в себя от испуга. Краешком уха слышит, как кто-то приближается к нему по воде, осторожно раздвигая камыши. Резко вскочив, принимает оборонительную позу.
Появляется маленький старичок в короткой рыбацкой накидке и длинных штанах – старых, но чистых. Такими выходят на сцену рыбаки в спектаклях пекинской музыкальной драмы. Напрягшись, Чэньгуан прыгает на старичка, сбивая его с ног. И тут же собирается улепетнуть. Но старичок неожиданно обхватывает его ногами и опрокидывает на землю. Сцепившись, они катаются по земле, и слышно лишь прерывистое дыхание. Наконец старичок одолевает Чэньгуана, усаживается на него верхом и.сдавливает руки на шее. Силы оставляют Чэньгуана.
И тут, приблизив близорукие глаза вплотную к лицу Чэньгуана, старичок вдруг ослабляет хватку:
179
– Ха-ха! Вот это кто! Знаменитый художник Лин Чэньгуан?
– А вы кто? – Чэньгуан садится и всматривается в старика.
– Не знаком? – довольный собой, старичок встает и горделиво представляется:
– Фэн Ханьшэн6, бывший научный сотрудник института истории, профессор первого разряда.
– О! – Чэньгуан удивленно глядит на бывшего ученого, известного профессора, который сейчас походит на бедного старого рыбака, хотя не падает духом и не опускает глаз, и неуверенно произносит: «Вы…»
– Вы хотите спросить, как я докатился до этих мест, не так ли? Все любовь сделала… – вздыхает Фэн Ханьшэн.
– Любовь? – недоумевает Чэньгуан. – К кому?..
– Хороша-то как! Красива! – старичок явно начинает волноваться.
– Так вам, верно, за семьдесят?
– Семьдесят четыре, – с нажимом отвечает старик и хлопает себя по пояснице. – Нет, брат, не на то намекаешь. Вот он, объект моей любви!
Только тут Чэньгуан обращает внимание на его поясницу – она перетянута чем-то вроде бандажа.
– Деньги? – трогает он бандаж.
– Деньги?! – размотав пояс, старичок вынимает рукопись, вручную переплетенную, и зажигает фонарик в форме авторучки. – Гляди!
Набегают друг на друга крохотные иероглифы.
– Ваша рукопись?
– Да! – и профессор вновь прячет ее в пояс. – История, подлинная история! Вот потому-то я и докатился до этих мест – чтобы ее не подвергли унижениям… А вы?
– Я? Разумеется, из-за живописи…
– Я знаю, эта моя книга в ближайшие сто лет не появится. Быть может, не одна сотня лет пройдет, пока она встретится с миром. Ее обнаружат археологи рядом с моими косточками. А когда прочитают, я надеюсь, воскликнут: «Ого! Какой правдивый старик жил в 1976 году! Поразительно!» Возможно, так оно и будет! Но я уже тысячи лет как сойду в подземный мир Желтых источников7 и буду лежать, сомкнув губы, не издавая ни звука…
Он умолк. Леденя душу, взметнулся над озером вопль болотной птицы.
– Ну да ладно! – машет рукой Фэн Ханьшэн. – А чем бы нам подкрепиться?
Чэньгуан, сняв с камышинки недоеденную рыбу, протягивает ее профессору. Тот зажигает фонарик и хохочет:
– И это цивилизованные люди семидесятых годов двадцатого века! Две с лишним тысячи лет до нашей эры питались
180
тем же самым! А есть чем подымить? – и он швыряет остатки рыбины в заросли.
Чэньгуан показывает пустую трубку:
– Табак давно кончился!
Фэн Ханьшэн достает свой табак, кладет Чэньгуану на ладонь зажигалку:
– Покури пока, а я пойду раздобуду приличную для цивилизованных людей пищу! – и исчезает в камышовых зарослях.
Набив трубку, Чэньгуан зажигает ее и сидит, покуривая… Мерцает огонек, а сам он погружается в воспоминания…
… Поле. Зеленые всходы. Взлетает белая цапля.
Залитое водой поле, словно стекло, отражает ясное небо. Юный Чэньгуан несет на голове доску с заготовками для глиняных кувшинов, пробирается по узкой тропке среди полей… Голос за кадром:
– Если есть специальность – есть и чашка риса. Но на этой дороге уже нет той свободы и легкости, как когда-то, когда он шагал с котомкой за плечами…
На гончарном круге крутится заготовка для кувшина – Чэньгуан учится ремеслу.
– Славная игра! – раздается за спиной мальчика звонкий девичий голосок. Он поворачивается и видит прелестную девочку в белой юбочке, блузке с короткими рукавами, белых носках и белых теннисных туфлях. На круглом личике чернеют большие глаза.Девочка с интересом смотрит на него.
Привычным движением Чэньгуан брызгает на заготовку водой, и несколько капель падают на юбку девочки. Он пробует стряхнуть их, но только размазывает глину.
Девочка не сердится, наоборот, смеется:
– Не волнуйся, отстирается.
Покраснев, Чэньгуан опускает лицо к кувшину. Спрятавшись за крутящейся заготовкой, украдкой поглядывает на девочку. Та смеется. Ее белая юбка слепит глаза…
Магнолия – во весь небосклон, четкая на синем фоне.
С радостным удивлением смотрит мальчик на яркие цветы в маленьком дворике внутри большого буддийского храма. Все замерло, на мшистой мощеной земле лежат тени магнолий.
Сбросив матерчатые туфли, Чэньгуан, словно ловкая обезьяна, карабкается на дерево-
Цветок магнолии в треснувшем кувшине. Отъезд камеры: мы в каких-то развалинах, похожих на старую крепость. Ма-
181
лыш Чэньгуан соорудил тут себе студию, увешал стены своими рисунками и гравюрами. Он сидит над гравировальной доской и что-то старательно режет. На доску падает тень, он поднимает голову – та самая девочка. Он уже не прячется от нее, а девочка разглядывает рисунки и все его удивительное жилище.
– Какая красота! – восклицает она, беря Чэньгуана за руку, в которой он держит тряпку. – Таким ножичком? А с настоящим гравировальным ножом было бы еще прекраснее!
Чэньгуан отдергивает руку, а девочка продолжает:
– Не угодно ли вам, господин, посетить наш дом? Мальчик совсем теряется.
– У нас есть книги… много книг… Это уже привлекает.
– Есть и книги по живописи… Глаза Чэньгуана загораются…
– А еще у меня есть хороший папа… – Голос девочки уходит за кадр. – Замечательный папа!
В кадре – дом Чэней: высокие окна до самой земли, за ними ослепительные красные цветы мэйхуа. Улыбающийся господин Чэнь стоит перед Чэньгуаном.
Голос девочки за кадром:
– И хорошая мама. Пианистка…
Улыбающаяся госпожа Чэнь играет ноктюрн Шопена… Девочка протягивает руку Чэньгуану:
– Меня зовут Цзюаньцзюань8…
– Лин Чэньгуан, – мальчик пожимает ее руку своей грязной рукой, а затем достает из кармана несколько набросков и дарит девочке. Та вспыхивает от радости… Усаживает Чэньгуана на диванчик у окна, глядящего в зеленый сад, и достает толстый альбом с репродукциями…
Завороженно листает альбом Чэньгуан… Завороженно смотрит Цзюаньцзюань на его рисунки. Господин Чэнь подает ему стакан чая и беседует, как со взрослым:
– Смотри-смотри, познакомься с нашими книгами… Я, дружок, большую часть жизни провел за границей, наукой занимался. Когда началась война сопротивления 9, решил, что, вернувшись, принесу пользу родине. И что же? Ни один человек не заинтересовался мной… – господин Чэнь тоскливо вздыхает и приглаживает седеющие волосы.
Задумчиво глядит на него Чэньгуан, машинально листая альбом.
В маленьком дворике буддийского храма цветут огромные магнолии, и весь дворик, все небо – в цветах. Забравшись на дерево, Чэньгуан глядит на мир сквозь цветы. Старый монах
182
поднимает голову, внимательно, ничуть не сердясь, смотрит на мальчика. Наоборот, приветливо машет рукой, но, когда Чэньгуан слезает с дерева, какой-то послушник спрашивает его:
– Зачем рвешь цветы?
– А надо!
– Для чего?
– А вот рисовать буду!
– Ты умеешь рисовать?
– Еще бы!
– Ну и что же ты рисуешь?
– Что надо, то и рисую!
– Позволь мне взглянуть, – мягко просит настоятель. Чэньгуан достает из-за пазухи аккуратно свернутые в трубку листы.
– О! – громко восклицает старик, увидев их, и ведет Чэньгуана в благоуханную келью, там стоит стол для рисования. На нем лежат приборы для письма, сутры, кисти и образцы великолепной каллиграфии. Старик разворачивает рисунки, и лицо его светлеет.
– Подари мне, – просит он Чэньгуана, показывая на изображение белой магнолии.
Мальчик согласно кивает.
– У тебя есть печатка 10?
– А как же! – Чэньгуан вытягивает указательный палец.
Старик достает коробочку со штемпельной краской, и мальчик, обмакнув палец, оттискивает на рисунке свою «личную печать». Потом оглядывает лежащие на столе листы с каллиграфическими надписями:
– Это ваша работа? Старик подтверждает.
– А мне напишете?
– Приходи через пару дней, – еще раз кивает монах. Чэньгуан обводит глазами эту тихую обитель – и вдруг замечает в нише фигурку Будды.
– Почему так черен этот Будда? – спрашивает он монаха.
– Почитатели да верующие закоптили его фимиамами… – задумчиво отвечает тот.
– Как это?
– Удивляешься? В нашем суетном мире, мой мальчик, добрые намерения далеко не всегда ведут к добрым делам…
Механически стряхивая грязь с одежды, Чэньгуан пытается осознать сказанное, а потом вдруг хватает ветки магнолии, что он срывал с дерева, и убегает.
С тихой улыбкой глядит ему вслед старый монах.
Цзюаньцзюань разыскивает дома глиняную копилку и куда-то уходит, прижимая ее к груди.
183
На стеклянный прилавок брошена стопка носовых платков. Цзюаньцзюань показывает продавцу на коробку с гравировальными ножами. Покачивая укоризненно головой, продавец пересчитывает мелочь и достает из коробки всего один нож. Цзюаньцзюань разочарованно хмурит брови, и продавец уже собирается убрать нож, но девочка хватает его и убегает из магазина…
У окна, выходящего в зеленый сад, сидит Цзюаньцзюань и внимательно рассматривает рукоять гравировального ножа, оплетенную красной шелковой тесьмой с кисточкой на конце.
– Чем занимаешься, Цзюаньцзюань? – обращается к ней мать.
– Не спрашивай, мама, – отвечает девочка, пряча руки за спину. Мать улыбается.
И вновь маленький дворик буддийского храма с магнолиями во весь небосклон. Голос за кадром:
– Прошло несколько дней. Все так же буйно цвели магнолии, все такой же покой царил в келье…
Малыш Чэньгуан идет под магнолиями и вдруг испуганно замирает: двор заполнен монахами – сидят, поджав ноги под себя. Пробравшись среди них, мальчик входит в келью, где все так же курятся благовония.
Недвижно сидит на лежанке старый настоятель, подперев одной рукой голову, словно задремал устало, а перед ним восседают монахи. Мальчик разглядывает медитирующего старика и вдруг взволнованно замечает, что на стене висит нарисованная им магнолия, уже оформленная в картину-свиток, а рядом каллиграфическая надпись – строки из поэмы Цюй Юаня «Лисао»: «За то, что сердцу моему любезно, хоть девять раз я умереть готов» п. И над ними торжественно: «Почтенному Лин Чэньгуану. Искренне Ваш…» И подпись: «Наставник Хун И».
Легкий ветерок покачивает свиток…
Не решившись взять свиток, притихший, медленно отступает Чэньгуан, пробираясь между монахами, и лишь во дворе вспоминает, что надо было пасть на колени и отбить поклоны. Он опускается на колени и второй раз в жизни стукается лбом о землю.
Один, с отсутствующим видом сидит Чэньгуан перед треснувшим кувшином с цветами магнолии…
Как видение, возникает висящий на стене свиток с белыми магнолиями и безмятежное лицо старого монаха, погруженного в самосозерцание…
184
А наутро с маленькой котомкой за плечами отправился Чэньгуан в путь по горной тропке, и вечнозеленые деревья юга машут ему на прощание ветками…
– Стойте! – раздается крик Цзюаньцзюань. Она бежит за ним, с трудом переводя дыхание. – Вы не могли бы задержаться, господин?
– Хотел бы… да не могу! – улыбается мальчик, пытаясь спрятать в траве рваные матерчатые туфли, чтобы не было видно вылезающих из них пальцев.
– Сей дар, – достает Цзюаньцзюань гравировальный нож, – не должен показаться вам недостойным!
– А у меня нет для тебя подарка, – простодушно отвечает мальчик, принимая нож.
– Ты уже подарил мне…
– Что? – недоуменно смотрит на нее Чэньгуан.
– Забыл? Те чудесные рисунки…
Чэньгуан смущенно улыбается и, не произнося ни слова, идет прочь.
И вдруг за спиной его раздается песня. Он замирает, поворачивается всем телом: ему нравится голосок Цзюаньцзюань.
Девочка поет с чувством, в глазах, еще наивно-детских, стоят слезы:
«Солнце нашим свиданьям светило, И луна нашим встречам светила, Ты меня полюбил, я тебя полюбила, И звезда нашим чувствам светила… Это жаркое солнце, дружок, Нашей встречи взрастило цветок, Это в ласковом свете луны Слезы радости были видны, Это звездочек ясным лучам Шепот наших сердец отвечал. Солнце нашим свиданьям светило, И луна нашим встречам светила, Ты меня полюбил, я тебя полюбила, И звезда нашим чувствам светила…»
Чэньгуан уходит, и шаги его легко попадают в такт песне девочки…
Заросли камыша. Попыхивая трубкой, прикрыв глаза, Чэньгуан бормочет слова этой детской песенки…
– Ну как? – возникает перед ним Фэн Ханьшэн, направляя луч фонарика на его лицо, погруженное в раздумья. – Понимаю, понимаю, опьянен сладкими воспоминаниями! Воспоминания об ушедшем… А ушедшее… ушедшее – это история, круг, так сказать, моих интересов. И все-таки прежде всего необходимо разрешить проблему, которая вставала перед каждым ко-
185
ролем или императором, – как жить народу! Вот! – и он достает из заплечной сумки множество бумажных свертков.
– Вы… украли… – запнувшись на этом слове, растерянно выдавливает из себя Чэньгуан.
– Украл?! – в вопросе профессора звучит гнев. – Допустимо ли воровать? Это не вопрос для интеллигентного человека, будь он хоть конфуцианцем, хоть легистом12. Благородство духа и еще раз благородство духа! Вот что важно чрезвычайно! Буду с голода подыхать – на воровство не пойду. Все это я одолжил, а взять в долг и украсть – вещи принципиально разные! Вот посмотрите, – он протянул Чэньгуану «Блокнот профессора», – все четко, все скрупулезно зафиксировано. Одна жареная курица – 2 цзиня 8 лян 13, витрина продмага приморского района Хунани; помидоры – 4,5 цзиня, второй прилавок овощного рынка на улице Гуанмин 14; двадцать блинов – кооперативная столовая Хунвэй…15 Я все потом верну… Да, вот еще вино… Будь спокоен, смело ешь, пей! – с этими словами он отрывает куриную ножку и протягивает Чэньгуану. – Разумеется, одолжил… Но это высокое искусство, иначе ведь не так поймут, не поверят, что перед ними кредитоспособный профессор, выкажут недовольство, рассердятся. Поначалу у меня не выходило, а потом руки наловчились… – и Фэн Ханьшэн, отпив глоток из бутылочки, передает ее Чэньгуану…
Таинственны и чарующи заросли камыша в бледных лучах зари. Затихает кваканье лягушек, издали несется птичий гомон…
Опустошив принесенные свертки и разбросав бумажки, Чэньгуан и Фэн Ханьшэн лежат на траве, закинув руки за голову, и смотрят в небо. Они явно захмелели.
– Опять женушку вспоминаешь, брат? – бормочет Фэн Ханьшэн.
Не отвечая, Чэньгуан сам спрашивает:
– А ваша где?
– Да что ты! – взвивается голос профессора. – До жены ли мне было? Вот ради чего я жил! – он хлопает себя по пояснице, где спрятана рукопись. – Это было бы слишком прекрасно: в этаком месте – да еще жена!
– А у меня есть жена, – вздыхает Чэньгуан не вставая, – и мы вместе одолели столько трудностей…
– А ну-ка, расскажи. Со мной-то ничего романтического не происходило, а слушать люблю…
Гогочут в небе дикие гуси, выстроившись клином иероглифа «человек»…
Босые ноги шлепают по дорожной пыли. Камера отъезжает, и мы видим уже взрослого Чэньгуана с котомкой за плечами.
186
Он шагает за отрядом понурых рекрутов, связанных длинной веревкой, – она продета сквозь железные кольца на запястье у каждого… Окруженные солдатами с винтовками, тяжело переставляют они ноги. В хвосте плетется тощий, длинный капитан. Поглядев на бродяжку позади отряда, он делает глазами какой-то знак…
Двое солдат набрасываются на Чэньгуана.
Железное кольцо защелкивается на руке, трое держат парня, продевают в кольцо веревку – и он становится частью отряда. Пытается перегрызть веревку, но солдат ударяет его прикладом.
Рекруты отдыхают, рассевшись кружком на траве у дороги. У каждого в руке бритва – они бреют друг другу головы. Среди них и Чэньгуан – он бреет сидящего впереди, но себя брить не позволяет, отбрасывая занесенную над ним руку с бритвой.
Одно мгновенье – и все меняется. Тот же кружок, но в руках не бритвы, а бамбуковые планки – рекруты бьют друг друга по рукам. Взлетает над горами стук, возвращаясь эхом. Чэньгуан и других не бьет, и себя не дает бить.
И тогда капитан что-то коротко бросает солдатам. Те тащат Чэньгуана в центр круга, стаскивают одежду, и капитан командует:
– Бей его!
Взлетают бамбуковые планки. Чэньгуан только голову прикрывает…
Ночь. Силуэты рекрутов, связанных одной веревкой… Ноги Чэньгуана в кандалах – к нему особое отношение… И вдруг смешался отряд. Выстрелы… Крики…
Торопливый звон кандалов замирает в роще на склоне горы…
Не смолкая гремят выстрелы. Чэньгуан бежит, придерживая руками кандалы и с трудом переставляя ноги…
Выбежав из рощи, он видит: путь преграждает река. По ней плывет лодка под черным парусом, журчит под веслами вода.
Он бросается наперерез, оступается, карабкается на борт, срывается.
Пара сильных рук подхватывает его и легко поднимает в лодку. Он хочет встать, но выстрелы приближаются, доносятся крики, и он падает на дно и лежит не двигаясь…
Неторопливо плывет парусник, глубоко опускаются весла…
– Стой! Стой! – стреляет вслед лодке капитан.
Лодочница загребает сильнее, и скорость увеличивается…
Выстрелы остаются позади. Подняв голову, Чэньгуан лишь
187
теперь замечает, что на корме у руля сидит старик, попыхивая трубкой. Еще выше он видит показавшуюся из-за туч луну, начертившую по бокам лодки тени весел. Замирает Чэньгуан. Ночное небо озарено луной, девушка на веслах пышет здоровьем, глаза ее поблескивают, юное лицо в лучах луны выглядит таким привлекательным! На висках – колечки белых орхидей, синими цветами расписан фартук, брюки с широкими штанинами… Движется лодка, меняются ракурсы, в каждом девушка хороша, и длинные косы ее свисают на пышную грудь… Летят мгновения, и каждое Чэньгуан мысленно запечатлевает на прекрасных картинах…
Глаза лодочницы.
Утро. Зачаленная лодка в излучине реки. Люйнян 16 снимает с решетки казана на носу две пиалы с разогретым рисом, добавляет туда пару рыбок и подает старику отцу и Чэньгуану.
Израненными руками Чэньгуан принимает пиалу и жадно ест, даже не разбирая костей.
На носу лодки весело смеется лодочница…
Опустошив пиалу, Чэньгуан смотрит в казан, но там ничего больше нет, и остается лишь сложить пиалу и палочки…
Виновато поднимает глаза на девушку: как же быть, тебе ничего не осталось?
Лодочница покачивает головой, нежно улыбаясь…
Чэньгуан благодарственно складывает руки.
Лодочница продолжает нежно улыбаться, покачивая головой…
Чэньгуан трогает ногу – лодыжки натерты кандалами.
Старик делает знак дочери.
Передав весла отцу, та достает деревянную чашечку, наливает из чайника немного теплой воды, обмывает ноги Чэньгуа-на и осторожно втирает в раны мазь… Волнуясь, он смотрит на девушку. Она поднимает голову и смущается, заметив его взгляд.
Чэньгуан благодарственно складывает израненные руки, девушка улыбается и опускает голову…
Берет весла, гребет…
Полуприкрыв глаза, Чэньгуан лежит в лодке, ему тепло и уютно…
Впереди слышны отдаленные крики и выстрелы. Люйнян перестает грести.
Навстречу движется лодка…
– Что там происходит? – спрашивает старик парня с лодки.
– Рекрута ловят!
Лодки ударяются бортами и расходятся… Чэньгуан испуганно хватает котомку.
188
Во взгляде Люйнян – просьба остаться, но он не понимает.
– Дядя! Сестрица! Уходить надо…
– А ты в силах идти? – спрашивает старик.
–- Да я бы остался… Но что ж я буду вас в это впутывать? Нельзя!
Лодочница опускает глаза на его воспаленные босые ноги.
– Ну, я пошел! – Чэньгуан выходит из каюты и останавливается около девушки.
И сердито и грустно смотрит она на него, он нерешительно мнется. Звучит голос за кадром:
– Может ли мгновение нежности обогреть? Увы! На пути человека лежит столько пристаней большой нежности, где задержаться он не имеет возможности…
– Как звать тебя, сестрица? – чуть слышно спрашивает Чэньгуан.
– Люйнян!
– Люйнян… – повторяет юноша и прыгает на берег.
Глаза девушки наполняются слезами, но она продолжает методично грести. Улучив момент, когда отец отворачивается, сбрасывает с ног матерчатые туфли и кидает одну за другой на берег…
Чэньгуан поднимает поношенные девичьи туфли, расшитые цветами. Прикидывает, впору ли, – даже великоваты. Прислонившись к камню, довольный, натягивает расшитые туфли и пускается в путь по камням…
Плещет вода под веслами, и долго-долго тают вдали силуэты девушки и лодки…
Над зарослями камыша вполнеба раскинулась утренняя заря.
– А что было дальше? – как мальчик, заслушавшийся сказки, подгоняет Фэн Ханьшэн. – Дальше!
– Дальше… – Чэньгуан прикрывает глаза…
… Высокие здания на шанхайской набережной Вайтань…
Как морской прибой – колонны демонстрантов…
Над толпой колышутся лозунги: «Нет – голоду!», «Нет – гражданской войне!», «Нет – эксплуатации!»
В воздухе листовки. Камера следует за одной из них-, показывая гравюру.
Еще одна гравюра, еще одна, еще…
Гравюра во весь кадр: голодный человек вздымает не чашку, а оружие, дубинку, и в глазах – пламя гнева…
В толпе Чэньгуан энергично разбрасывает листовки…
Сильная рука держит гравировальный нож – подарок Цзюаньцзюань, обвитый шелковой тесьмой с кисточкой на конце…
Нож скользит по доске, летят стружки…
189
Зал ожидания на пристани. Семейство Чэней – супруги и повзрослевшая дочь – сидит на стульях с высокими спинками, перед ними чемоданы и дорожные корзины.
Со скучающим видом, засунув руки в карманы, Чэньгуан тайком раздает пассажирам листовки.
Вручая листовку Цзюаньцзюань, произносит вполголоса:
– Надеюсь, барышня, вы не останетесь в стороне от великого дела освобождения родины…
Девушка поднимает голову и, узнав Чэньгуана, хватает его за рукав:
– Ты? Господин Лин Чэньгуан, не так ли?
– Обознались, барышня, – поспешно возражает тот. – Моя фамилия не Лин.
– Я не могла ошибиться, – торопливо произносит девушка, – я же Цзюаньцзюань! А это мои папа, мама!
Чэньгуан наконец узнает их и восклицает:
– Господин Чэнь! Госпожа Чэнь! Вы…
– Уезжаем за границу! – объясняет Цзюаньцзюань.
– За границу? В такое время…
– У нашей родины, господин Лин, – говорит ему Чэнь, – нет, мне кажется, будущего. Так что поехали с нами!
– Поедемте, господин Лин! – поддерживает госпожа Чэнь.
– Едем! – горячо подхватывает Цзюаньцзюань. – Капитан корабля – старый папин друг, он тебе быстренько оформит билет.
– О нет! Я думаю иначе. У нашей родины не только есть будущее, но это великое будущее… Неужели в них вы не видите будущего? – он показывает на бурлящих за окном демонстрантов.
Цзюаньцзюань молча следит за его энергичными жестами…
– Как же у вас все просто! – произносит госпожа Чэнь. Безнадежно ломает пальцы Цзюаньцзюань, с болью глядит
на Чэньгуана и тихо:
– А вы не хотите подумать еще?.. Умоляю вас, подумайте…
– Нет! – решительно отвечает Чэньгуан. – Я все уже обдумал!
Девушка закрывает лицо руками… Удар колокола, пассажиры поднимаются. Цзюаньцзюань неподвижна…
А когда Цзюаньцзюань опускает руки, открыв лицо, – она уже на борту отплывающего судна. Рядом с ней, чуть поодаль, стоят отец с матерью. Подняв якорь, пассажирский лайнер отходит от причала реки Хуанпу.
С легкой усмешкой облокотясь на парапет, Чэньгуан прощально помахивает рукой…
Губы Цзюаньцзюань шевелятся – она поет:
190
«Солнце нашим свиданьям светило,
И луна нашим встречам светила,
Ты меня полюбил, я тебя полюбила,
И звезда нашим чувствам светила…
Горячо, как и прежде, светило –
А судьба нас с тобой разлучила,
И все так же ласкает луна –
Без тебя я осталась одна.
Тех же звездочек ясным лучам
Только ропот души отвечал.
Солнце нашим свиданьям светило,
И луна нашим встречам светила,
Ты меня полюбил, я тебя полюбила,
И звезда нашим чувствам светила…»
Под звуки песни Чэньгуан медленно идет за отходящим пароходом… Пароход набирает скорость – и тут до Чэньгуана начинает доходить смысл песни. Улыбнувшись, он останавливается, вкладывает пальцы в рот – и ухарский свист настигает пароход…
Над кормой парят легкокрылые чайки…
Заросли камыша.
– Да, – вздыхает Фэн Ханьшэн, – завидная у вас судьба! И почему же со мной ничего такого романтического не случалось, а?…
Камера вновь возвращает нас в Шанхай кануна освобождения 17. Ночь на реке Сучжоухэ 18…
Агенты в штатском стреляют в убегающего Чэньгуана…
Тот прыгает в лодку, но хозяин выталкивает его. Чэньгуан перебирается в соседнюю, но и туда его не пускают…
Он прыгает в третью и ныряет в каюту. Лодка, похоже, трогается, набирает скорость и устремляется к середине Хуанпу…
Осторожно выглянув из каюты, Чэньгуан столбенеет: на корме, загребая веслами, сидит та самая Люйнян, что не раз являлась ему в снах. Он подходит к ней – глаза девушки, обращенные к нему, полны слез.
Цепочка ярких фонарей растянулась за спиной Люйнян, тень паруса скользит по воде, поблескивающей в лучах луны… Девушка медленно опускается на колени и шепчет:
– О небо! Мириады дорог исчертили мир, а ты все же привело нас на перекресток встречи… – шепчет и плачет…
Горячие слезы наполняют глаза Чэньгуана. Он протягивает к ней руки и обнимает за плечи. Голова Люйнян бессильно падает на грудь…
Задумчиво и нежно взирает на них луна. Обнявшись, они застывают в долгом поцелуе. Лодка тихо кружится на середине реки…
191
Каюта. Из небольшого узелка Люйнян достает три пары мужских матерчатых туфель. Оба улыбаются, смеются до слез.
Движется куда-то неуправляемая лодка…
Люйнян вытаскивает трубку отца. Чэньгуан закуривает и садится к рулю. Глазами делает знак Люйнян, она берется за весла…
Плеск воды за кормой…
У подножия высокой деревянной лестницы сотни студентов, подняв головы, смотрят, как Чэньгуан рисует плакат – зовущего к борьбе молодого рабочего.
Оглушительный выстрел…
– Вниз! Вниз! Быстрей! – кричат студенты, и Чэньгуан, торопливыми мазками закончив рисунок, соскальзывает с лестницы.
Выстрелы… Выстрелы.
Заросли камыша. Чэньгуан и Фэн Ханьшэн вскакивают от неожиданности и срываются с места. Выстрелы, крики…
Стремительные катера вспарывают гладь озера. Чэньгуан и Фан Ханьшэн скрываются в глубине камышей…
… Старый Шанхай. Два студента помогают Чэньгуану укрыться от свистящих пуль в крохотном переулке…
Заросли камыша…
Чэньгуан и Фэн Ханьшэн бегут по мелководью, преследуемые криками и свистом пуль.
… Старый Шанхай. Под свист пуль Чэньгуан и студенты перемахивают через стену в чей-то садик.
Заросли камыша. Беспрерывные крики, свист пуль..
Чэньгуан и Фэн Ханьшэн заползают в камыши…
Выстрелы и крики удаляются.
Чэньгуан и Фэн Ханьшэн смотрят друг на друга, с трудом переводя дыхание… Успокаивается взволнованная поверхность озера.
– Ну, а что было дальше? – еще не отдышавшись, тихонько спрашивает Фэн Ханьшэн. – Давай же, брат!
– Дальше… – так же прерывисто дышит Чэньгуан…
192
… Машинное отделение корабля. Моряк протягивает Чэньгуану сигарету. Затянувшись, тот спрашивает:
– Куда идете?
– В Америку!
– Что?! – вскакивает Чэньгуан. – В Америку? Моряк кивает.
Чэньгуан бросается к трапу, но моряк перехватывает его и подталкивает к иллюминатору – посмотри, дескать.
За иллюминатором на дебаркадере видны жандармские краги да приклады винтовок…
– Нет! – рвется к трапу Чэньгуан. – Я не могу покинуть родину…
Он рвется из крепких рук моряка, тот сбивает его с ног, выскакивает из трюма и запирает дверь…
Тяжело дыша, обреченно сидит в углу Чэньгуан и застывшим взглядом широко открытых, полных боли глаз смотрит в иллюминатор.
Замирают все звуки, и в ушах у него возникают звоны колокольцев под ветром, голос разбитой фисгармонии, колотушки стражи, пенье свирели… А в зрачках появляются навеки отпечатавшиеся дивные картины детства, родного края… Воздушный змей… Берег прекрасной речушки, рисовые поля, с которых взлетают белые цапли, зеленые горы, подернутые дымкой… Деревья в лунном свете… Полоска вечерней зари на лотосовом пруду.
Он вскакивает на ноги, приникает к бортовому иллюминатору: бьет волна, по стеклу стекают брызги, трюм вздрагивает от заработавшего дизеля…
Скрежещет якорная цепь. Сотрясаясь, корабль отходит от причала. Очищается стекло иллюминатора – и Чэньгуан видит лодку, летящую наперерез кораблю… Они неуклонно сближаются… А на веслах – он чувствует! – Люйнян. Чэньгуан барабанит в дверь, кричит…
Ах, какое синее, какое прекрасное небо! И в этой синеве напряженно, взмах за взмахом гребет Люйнян. Развеваются на ветру волосы… Уже совсем близко…
Высокий гудок, долгий-долгий…
Корабль уже отвалил от причала, чаще стучит дизель.
И отстает крохотная лодчонка Люйнян.
Сквозь иллюминатор мы видим, как мечется, кричит Чэньгуан.
Упорно гребет Люйнян, отлетают прочь берега Хуанпу с желтыми венчиками цветной капусты…
По лазурному небу бегут облака. Низко летят чайки…
Корабль удаляется, но Люйнян упрямо взмахивает веслами…
Мечется в иллюминаторе Чэньгуан, кричит, размахивает руками, смотрит широко раскрытыми глазами…
193
Упорно гребет Люйнян…
Крохотной точкой на горизонте становится корабль…
Вздымаются весла – взмах за взмахом… Прекрасное, оро шенное слезами лицо Люйнян на фоне синего неба и белых об лаков…
Заросли камыша.
– Да… – вздыхает Фэн Ханьшэн. – Такой любви мне не встретилось. Но вот чувство подобное я пережил. В 1931 году прошел конкурс и с трудом получил стипендию для учебы за границей; уезжая, полночи проревел на палубе. Это, брат, было не хуже любви к женщине! Да только любило наше поколение без взаимности и страдало от безответности. Незадолго до того один человек, обещая мне гарантированный отъезд, сулил вполне современную жизнь за границей. «Благодарю, – ответил я ему, – но я вернусь к первобытному существованию в родном Китае!..>
Чэньгуан задумчиво глядит вдаль:
– Как верно вы сказали! Любовь без взаимности, страдание от безответности…
Поразительно прекрасны предвечерние заросли камыша, на легкой ряби – блики закатного солнца, бросающего из-за туч на горизонте мириады лучей… Водяные птицы, возвращаясь к своим гнездам, долго еще кружатся в воздухе, очарованные прелестью неба.
– Взгляни, брат, – чуть слышно шепчет Чэньгуан, – до чего красиво! Как прекрасна наша страна! Эх, жаль, нет бумаги, нет красок, нет кисти…
– Ах, ты, необразумившийся влюбленный! Все тебе будет– бумага, краски, кисти! Одолжу.
– Ты достанешь мне кисть, бумагу, краски? Да я…– не знает, как выразить свои чувства Чэньгуан. – Я… обниму тебя!
– Обнимал уже. Так обнял, когда встретились, что заставил меня, старика, прижать тебя к земле… – и Фэн Ханьшэн весело, до слез смеется.
Крик диких гусей падает с неба, и беглецы поднимают головы…
По синему небу летят гуси, ряд за рядом пролетают в синеве…
Конец 40-х годов. Приморский город на Американском континенте. Ослепительное солнце, белоснежные здания… Тысячные толпы мужчин и женщин принимают солнечные ванны на пляже с цветастыми тентами, похожими на пестрые грибочки.
Галерея современного искусства. Над входом броская афиша «Выставка картин Лин Чэньгуана». На афише – портрет
194
улыбающейся Люйнян. Пестрые людские потоки устремляются к дверям.
Одна за другой подкатывают машины…
Привлекая внимание, толпу пронзает черный лимузин… Нацеливаются объективы фотоаппаратов…
Бородач-швейцар подскакивает к дверцам. Из машины выводит Чэньгуан. Его не сразу и узнаешь: одет по-европейски, с иголочки, в черных очках, аккуратно подстриженные усики, во рту трубка. Толпа расступается, образуя проход, вспыхивают блицы, дамы и господа почтительно протягивают каталоги для автографа. Торопливо расписываясь, Чэньгуан выбирается из толпы и входит в зал. Тишина. Изумленные и восторженные взгляды скользят по картинам: глаз не оторвать от людей и пейзажей Китая – то национальный стиль гохуа, то масло, то декоративный жанр, то гравюра.
На улице перед афишей «Выставка картин Лин Чэньгуа-на» стоит бедно одетая китаянка. Полные слез большие глаза прикованы к портрету Люйнян на афише.
Когда она поворачивается, мы узнаем Люйнян, но уже увядшую, печальную… Она подходит к дверям, швейцар требует билет. Пошарив в кармане, она поворачивает к кассе и протягивает пригоршню медяков. Тонкая рука в перчатке высовывается из окошечка и отталкивает медяки.
Устало прикрыв глаза, Люйнян приваливается к стене под афишей.
Они разительно похожи, эта женщина и портрет на афише, и какая-то златокудрая девица показывает на нее своему спутнику. Один, другой обращают внимание на это сходство, фоторепортеры нацеливают объективы.
Недвижно стоит Люйнян под афишей.
Златокудрая протягивает ей пригласительный билет с автопортретом Чэньгуана, и Люйнян сгибается в благодарственном поклоне…
Войдя в зал, она оказывается лицом к лицу с изображениями юной лодочницы… Горы родины, реки родины, леса родины, цветы и птицы родины, люди родины, испившие чашу страданий, но отчаянно цепляющиеся за жизнь, поднявшиеся на борьбу… Она идет от картины к картине, и слезы заволакивают ее глаза. А когда они вновь проясняются и начинают видеть мир, – перед ней оказывается незнакомый почтенный джентльмен в европейском костюме с белоснежным платочком, выглядывающим из кармашка… Его улыбка смущает Люйнян. Он подходит ближе, и вдруг что-то знакомое чудится ей в лице… Это же Лин Чэньгуан! Он снимает очки, протягивает к ней руки… Тело Люйнян бессильно обвисает, и Чэньгуан бросается к ней, чтобы поддержать.
195
– Неужели это правда? – бормочет Люйнян. – Правда? Не сон?
– Не сон! Не веришь – укуси меня!
Она и в самом деле кусает его в плечо, вкладывая в этот жест и свою любовь, и все свои горькие обиды…
Столпились вокруг посетители, кое-кто даже всхлипывает, видя такую встречу…
В волнении счастливый Чэньгуан объясняет:
– She is my wife! My lover! My sister! My life! My daytime and night… (Это моя жена! Моя любимая! Моя сестра! Моя жизнь! Мой день и моя ночь…)
Посетители улыбаются и от души аплодируют встрече супругов…
Черный лимузин въезжает в парк, окружающий виллу, останавливается у крыльца, и навстречу выбегает чернокожая служанка. Чэньгуан помогает Люйнян выйти из машины…
Ведет через холл, устланный пестрым ковром, в студию с регулируемым освещением, показывает столовую, гостиную, спальню… Когда они входят в спальню, рычаг автоматического проигрывателя опускается на пластинку, и их встречает нежный вальс…
– Славно тут? – нежно обнимает жену Чэньгуан.
Отрицательно покачивая головой, Люйнян достает из-за пазухи газету «Хуацяо жибао» 19. Через всю полосу шапка: «Поднялся китайский народ!» – и снимок пятизвездного знамени, трепещущего на ветру…
Точно такую же газету достает из кармана Чэньгуан…
И вновь мы в зарослях камыша. Уже ночь. Скрестив ноги, сидят наши беглецы, покуривают, и слабые вспышки озаряют их серьезные лица.
– Да-да! – восклицает Фэн Ханьшэн. – Настоящий китайский интеллигент никогда не ставил материальную жизнь на первое место!
– В то время, – продолжает рассказывать Чэньгуан, – мы были прямо-таки одержимы манией возвращения на родину и с жаром требовали этого, а когда давшее нам приют правительство решило депортировать нас, побросали все свое имущество…
Тот же город Американского континента. Перед входом в картинную галерею рабочие снимают афишу выставки Лин Чэньгуана.
196
Резко тормозит белый автомобиль, из него выходит девушка в белом платье – Цзюаньцзюань. Подходит к рабочим:
– Что, открывается выставка?
– Видно, вы только что прибыли в Америку?
– Да, из Европы!
– Не открывается, а уже закрыта.
– Как закрыта?! – расстраивается Цзюаньцзюань.
– Да ведь она работала больше года, такой продолжительной выставки в нашей галерее еще не было…
– А где сейчас художник?
– На родину уехал…
– Что?! На родину?
– Как раз сейчас садится на пароход…
– Какой?
– «Святая Иоанна», барышня! – и рабочий протянул ей надорванный пригласительный билет на выставку. – Вот, возьмите на память!
На билете – портрет Чэньгуана, и когда Цзюаньцзюань видит его, на глаза наворачиваются слезы.
За кадром звучит негромкая мелодия «Солнце нашим свиданьям светило»
Долгий, оглушительный гудок.
«Святая Иоанна» выходит из порта…
С надеждой и верой в будущее стоят на палубе обнявшись Чэньгуан и Люйнян. Не назад – вперед глядят они, оставляя чужеземный город за спиной.
Корабль разрезает волны.
Голос за кадром:
– О ветер, летящий с востока – с родины! О солнце, встающее с востока – с родины! Дети родины возвращаются!
Прозрачные брызги обдают лица Чэньгуана и Люйнян. Прижавшись друг к другу, они о чем-то шепчутся. Люйнян поглаживает живот:
– Сын… А может, и дочь… Толкается…
– Скоро, Люйнян?
– Скоро. Счастливец, он появится на свет в новом Китае!
– А если поспешит?
– Не смей! – Люйнян зажимает ему губы пальцем. – Он должен родиться в новом Китае!
– Ты уверена?
– Уверена!
– А если…
– Ни в коем случае!
– Я-то за, сто раз за, тысячу раз за…
– Мало быть просто за, ты мне гарантируй!
– Гарантирую! – с заминкой, но твердо произносит Чэньгуан. – Да, решительно гарантирую!
197
– И ведь все там оставили, даже на дорогу себе ничего не взяли… – вздыхает Люйнян.
– Это так, но разве обрели мы не много больше? – с воодушевлением спрашивает Чэньгуан. – Ведь мы ступили на путь возвращения, мы едем домой!
Несколько китайцев драют палубу. Среди них Чэньгуан и человек средних лет с бородой на пол-лица и галстуком, болтающимся на груди. Около него – изможденная, непрестанно кашляющая женщина.
– С кем имею честь? – обращается к нему Чэньгуан.
– Меня зовут Се Цюшань…
– А, поэт! Я встречал ваши стихи в «Хуацяо жибао»…
– Моя жена Юньин, – представляет поэт изможденную женщину.
– Очень приятно!
– Очень приятно! – Юньин протягивает руку, но в этот момент у нее вновь начинается приступ кашля.
– Нездоровы? – участливо спрашивает Чэньгуан.
– Ничего, – смеется Юньин, – вернемся на родину, и все будет хорошо.
Чэньгуан согласно кивает.
– Ваша супруга, я смотрю, вот-вот родит? – интересуется Юньин.
– Нет! Он должен родиться в новом Китае!
– Ах, как это славно!
У кормового иллюминатора стонет от боли Люйнян. Обнимает, успокаивает ее Чэньгуан. Юньин и Се Цюшань меняют согревающие компрессы, ставят припарки…
Она бормочет, не останавливаясь:
– Мы уже на родине? Вы видите родину? Вы слышите родину?
– Да-да, – чуть слышно подтверждает Чэньгуан, – уже, уже…
Начинаются схватки. Люйнян кричит в полный голос. Юньин хватает простыню, сует один угол Цюшаню:
– Ну-ка, повесь! И отвернись!
Се Цюшань закрепляет простыню и, отвернувшись, начинает декламировать стихи:
«Поклоны богу бьют двадцатый век,
Хотя не богом создан человек.
Повсюду в размалеванных церквах
Звенят колокола двадцатый век.
Нет, человека создал – человек,
Он создал все, и даже бога…
Терпя страданий океан,
Добыл он счастья так немного!»
198
– Уа! – незнакомый звук заставил вздрогнуть Цюшаня. Новая жизнь появилась на свет!
Люйнян стонет, мечется:
– Родина… Родина… Мы уже на родине?
– Мы в море… – с сожалением отвечает Чэньгуан.
– В море? Ах, бедный ребенок, он родился в чужих краях…
– Нет, я думаю, в открытом море…
– Да нет же! – кричит Цюшань. – Не в открытом море! А в территориальных водах нашей великой родины!
Гордо и прекрасно полощется над маяком пятизвездное красное знамя…
Раздается громкий, взывающий плач новорожденного…
Полощется красное знамя…
Жемчужинки слез падают из глаз Люйнян.
– О моя родина!.. Где ребенок?
Юньин подносит к ней спеленутого младенца.
– Это…? – спрашивает Люйнян.
– Это, Люйнян, это… я полагаю… – немножко глуповата бормочет Чэньгуан. – Надо имя выбрать.
– Да… Имя… – шепчет Люйнян.
Перед ней, как видение, чуть трепещет красное знамя… Золотым блеском сверкают пять звезд…
– Назовем Синсин 20! – предлагает Люйнян.
И, словно славя рождение Синсин, летит над горизонтом усиленный эхом долгий гудок…
Люйнян целует крохотное личико, по которому катится слезинка…
Долгий гудок паровоза. Длинный состав рассекает цветущие равнины родины…
Люйнян с ребенком на руках словно прилипла к окну, не отрывая глаз от прекрасных просторов…
Чэньгуан, Цюшань, Юньин, как дети, весело толкаясь, выбирают себе места у окошка…
Голос за кадром:
– Может ли кто-нибудь забыть новый Китай 50-х годов?! Все было новым! Утверждавшимся! Особенно могучая, небывало крепкая воля народа! Новый Китай! Ты вступал в замечательное время!
Невиданные узоры вычерчивает в небе фейерверк…
Среди праздничной толпы на площади Тяньаньмэнь21. наблюдают фейерверк Чэньгуан, Люйнян, Синсин, Цюшань и Юньин…
По залитой солнцем галерее приморского санатория друг за дружкой бегут к весам отдыхающие.
Цюшань помогает Юньин встать на весы, и она радостно восклицает:
199
– Ого! Еще цзинь за неделю прибавила…
– Поздравляю!
Чэньгуан и Люйнян пожимают ей руку. Юньин от души смеется, и звоном серебристого колокольчика рассыпается ее смех.
Ослепительное солнце. Птичий остров.
С зеленого ковра травы вспархивают стайки птиц.
Огромная птичья стая во все небо. Летят, кричат…
Среди порхающих птиц крутятся, носятся, кричат Чэньгуан и Люйнян, держа за руки девчушку…
Она бежит за птенчиком, еще плохо летающим, делает вид, будто ловит его, и заразительно хохочет, когда он взлетает, и сама машет руками, будто крыльями, а потом, как подкошенная, падает на землю и смеется, катаясь по траве…
Чэньгуан и Люйнян держат ее за руки, а вокруг мечутся птицы…
Крылья – во весь экран…
Летящие птицы в контражуре…
Кувыркаются в полете птицы…
Весело смеется, кружится Чэньгуан…
Радостная улыбка на лице Люйнян…
Раскинув руки, бежит девочка…
Летний лагерь. На пляже у моря пионеры. Среди сотен ребят – двое взрослых в красных галстуках. Это Чэньгуан и Цюшань, шаловливые, как дети…
Глаза Чэньгуана, в которых запечатлен он сам – маленький бродяжка с котомкой за спиной…
Отряд пионеров – яркий, как цветник. Ни секунды покоя, звенят радостные крики…
Чэньгуан стоит на свежевспаханной, чуть дышащей паром земле родины. Вдали – столбы высоковольтной линии. Слезы наполняют глаза Чэньгуана… Звучит лейтмотив – песня диких гусей…
Глаза Чэньгуана: в них запечатлена гора Ушань в пелене дождливых туч…
Чэньгуан делает наброски картины «Ущелье Санься под завесой дождя», покачивая головой, комкает бумагу и отбрасывает…
Глаза Чэньгуана: в них запечатлена разноплеменная ярмарка в Синьцзяне…
Чэньгуан делает наброски картины «Поют Тяньшаньские го-
200
ры», и вновь, покачивая головой, комкает и отбрасывает бумагу…
Глаза Чэньгуана: в них запечатлен лес на склоне горы, кукушки на ветвях деревьев…
Чэньгуан делает наброски картины «Огненный пик» и вновь, покачивая головой, комкает и отбрасывает бумагу…
Люйнян складывает картины вместе, аккуратно подравнивает. Показывает мужу на часы на стене, но тот делает вид, будто не понимает. Тогда она подходит к нему, вынимает кисть из рук.
– Дай мне рисовать! – сопротивляется он. – Ах, сколько бы я ни старался, мне и наполовину не выразить нового облика Китая … Как же я бессилен!
Он страдальчески морщит брови. Голос за кадром:
– Так страдали в то время художники Китая – это была их счастливая, сладкая мука… Не одну – две жизни так бы страдать нам…
И вновь мы в зарослях камыша, где прячутся два беглеца. В голосе Фэн Ханыпэна затаенные слезы:
– О наша родина! Ты прекрасна, твой народ замечателен, ради тебя он готов испить океан страданий, готов умереть! И ты стоишь этого!
– Мне бы сейчас, – с волнением произносит Чэньгуан, – кисть, бумагу, краски… Ах, как бы я упивался этим!
– Ну, что ж, брат, тогда я пошел… – вдруг встает Фэн Ханьшэн, потирая грудь.
– Спасибо вам! Огромное спасибо… – растроганно обнимает Чэньгуан профессора. – Но как бы не случилось чего!
– Будь спокоен! Еще до рассвета вернусь, – и Фэн Ханьшэн растворяется в ночной тьме. Камыши затихают…
Чэньгуан ложится, подперев голову руками, и дым из трубки окутывает его лицо…
… Облака заволокли экран. Смутно проглядывает длинная лестница. По ней – ступенька за ступенькой – поднимается Чэньгуан. Звенят колокольцы под ветром, а Чэньгуан продолжает взбираться по нескончаемой лестнице, один, такой маленький… Ему видится храм, сверкающий златом и яшмой, слышатся негромкие удары в барабан… В мрачном зале курится фимиам, и огромный Будда уже не блестит позолотой, а почернел.
Глаза Чэньгуана останавливаются на фигуре Будды.
За кадром раздается детский голос:
201
– Почему так черен этот Будда?
Гулким эхом раскатывается по большому залу глубокий голос старого монаха:
– Почитатели да верующие закоптили его фимиамами…
– Как это?
– Удивляешься? В нашем суетном мире, мой мальчик, добрые намерения далеко не всегда ведут к добрым делам…
Крупным планом – лицо Чэньгуана, пытающегося понять сказанное…
В смятении, никого не замечая, словно лунатик, бредет Чэньгуан по улицам Пекина…
Улица заполнена людьми, они размахивают цитатниками, и лица у них набожные, простодушные и фанатичные…
Нерешительно стоит Чэньгуан у дровяного сарая в крошечном квадратном дворике, потом все же толкает дверь.
Его взору предстает мрачная клетушка. Ободранные стены, по углам паутина. Дорожные корзины и узлы брошены на угольные брикеты, занимающие полкомнаты, а между всеми этими корзинами, узлами, табуретами, игрушками скорчились его жена Люйнян и дочь Синсин. Молча глядят они на вошедшего Чэньгуана.
– Зачем ты привез нас сюда, папа? – жалобно спрашивает дочь.
Чэньгуан не отвечает.
– Ни окна, ни воздуха, ни солнца, – тихо ропщет Синсин. – Неба не видно…
Все так же молча Чэньгуан находит какую-то доску и начинает накладывать на нее угольные брикеты, всем своим видом показывая жене и дочери, чтобы следовали его примеру. Люйнян подходит и тоже включается в работу. Это несколько разряжает атмосферу, и он просит их обеих передавать ему •брикеты. Дочь берется за дело, Люйнян помогает ему развернуться с тяжелой доской, и он, согнувшись, выносит уголь, освобождая комнату.
Люйнян и Синсин активно помогают ему.
Все в кадре черно, лишь искорки вспыхивают. Камера приближается – это огонек трубки, мерными вспышками освещающий задумчивое лицо Чэньгуана. Он сидит на низенькой скамеечке у стены. Прямо на полу спят жена и Синсин, прильнувшая к маме…
Мерцает огонек трубки: вспыхнет, погаснет, вспыхнет, погаснет.
Чэньгуан тихонько встает, чиркает спичкой, зажигает керо-
202
синовую лампу и рукой прикрывает свет, чтобы не разбудить жену и дочь. Держа лампу в одной руке, другой начинает расчищать кусок стены, смахивает паутину… Потом достает кисть, смешивает на палитре краски и рисует прямо на стене…
Люйнян приподнимает голову, смотрит на мужа…
Мигает затухая керосиновая лампа. А в комнате, наоборот, светлеет…
Просыпается Синсин, видит, что все вокруг озарено светом, трет сонные глаза, обводит ими комнату – и вдруг взгляд ее натыкается на светлое окно, а за ним жасмин, встречающий весну, и багрянец зари на синем небе. Вскакивает Синсин, толкает мать:
– Гляди-ка! Окошко появилось! Синее небо, заря, цветы… Ах, как хорошо!
Этот вскрик пробуждает Чэньгуана, который задремал, не выпуская из рук палитру и кисть.
Все трое отплясывают танец радости.
Дочь помогает отцу развешивать на стене картины – прежде всего, конечно, масляный портрет молодой мамы. Сама мама расставляет кухонную утварь… Все вновь приободрились.
Голос за кадром:
– Жить, работать, бороться – вот что нужно человеку! Нет окна – он нарисует окно, вокруг хлад и мрак – он нарисует весну! Не богом сотворен мир – человеком! И в этом узком, стиснутом пространстве наш художник сотворил просторный мир!
Чэньгуан с дочерью вешают на стену кусок войлока в пятнах красок.
Обихожена крохотная клетушка. Из досок сколочена этажерка для книг, из бревен – скамья, на стене напротив светлого окошка нарисован роскошный ковер и оленьи рога на нем.
Чэньгуан кладет последние мазки.
Люйнян молча лущит арахис…
Синсин, сидя на круглой скамеечке, рисует какую-то фантастическую кошку.
– Вот это да! – с одобрительным возгласом входит в комнату седой старик и его изможденная жена.
– Дядя поэт! – бросается к ним Синсин.
– Цюшань! – радостно приветствует Чэньгуан, отложив кисть.
– Юньин! – восклицает Люйнян. Чэньгуан обнимает Се Цюшаня за плечи:
– Я ждал тебя…
– Прощаться пришли! – покачивает серебристой головой Се Цюшань.
– Прощаться?! – недоумевает Люйнян.
– Возносимся в высокие сферы! Поздравьте нас! – со вздохом произносит Се Цюшань.
Вопрошающее молчание.
203
– Из нечисти становимся бойцами «школы 7 мая» 22, я еду в Чу, она в Лу23, муж на юг, жена на север – это им, верно, подсказала легенда о Пастухе и Ткачихе24. Чем реже встречаются супруги, тем легче перестраивается сознание.
Горько усмехаются Чэньгуан и Люйнян.
Юньин расправляет складки на одежде мужа, и голос ее прерывается:
– Боюсь за твое здоровье…
– А твое лучше моего? – поглаживает Цюшань жену по плечу. – Ну, ладно, еще не пришло время петь «Прощание с домом», а когда придет, лучше это делать в своем доме…
Входит старый крестьянин с бамбуковой корзиной, полной свежих овощей… Молча ставит корзину.
– Вы, как всегда, принесли нам чего-то свеженького, дядюшка Чжан, – обращается к нему Люйнян.
– Это для папы, дядя Чжан, чтобы натуру рисовал? – спрашивает Синсин.
– Да нет, – смеется крестьянин, присаживаясь в уголок, и, закурив трубку, с удивлением разглядывает все вокруг, – можно и покушать…
Входит еще один человек – однорукий старик в военной форме, но с сорванными кокардой и знаками различия. Он несет клетку с белкой.
– Смирно! – преувеличенно громко кричит Цюшань. – Генерал прибыл! Куда путь держите, генерал?
– Кое-кто поспешил нас отправить в деревню, опасаясь, что в Пекине взбунтуемся… А деревня-то, оказывается, – тихо усмехается генерал, – весьма подходящее место для бунта!
Держа в руках клетку с птицей, входит девочка лет восьми и произносит как по-писаному:
– Всю нашу семью завтра отправляю? на поселение в деревню за Чжанцзякоу 25. Папа и мама складывают вещи и велели мне нашу любимую сороку отнести дяде и тете. Пожалуйста, позаботьтесь о ней, мы будем вам так благодарны…
В комнате становится очень тихо. Даже как-то тоскливо… Девочка ставит клетку, молча кланяется и уходит. Генерал первым нарушает тишину:
– Она произнесла то, что и я хотел сказать! – и ставит клетку с белкой на скамейку.
Се Цюшань достает из кармана черепашку и протягивает Синсин:
– Это мой старый друг, будьте знакомы!
– А она не кусается, дядя поэт?
– Нет! Но она сообразительнее меня и знает приемы самообороны, а твой дядя поэт даже защитить себя не может!
– Люйнян! – пытается разрядить сгустившуюся атмосферу Чэньгуан. – Сдается мне, у нас где-то оставалось Дацюйское…
– Да-да! – Люйнян торопливо раздает гостям стаканы и разливает вино.
204
Синсин тоже поднимает свой стакан:
– Дядя поэт, разве можно пить вино, не произнося стихов?
– Есть стихи! – и взволнованным, тихим голосом Цюшань начинает декламировать:
«Другом и соратником ты меня зовешь –
Так зачем же в спину мне вонзаешь нож?
Кандалы готовишь для меня тайком –
Как понять улыбку на лице твоем?
Ты меня толкаешь к грязной западне –
Для чего ж объятья раскрываешь мне?
Кляпами жестокими затыкая рты,
Жгучие вопросы не подавишь ты!
Друг мой и соратник, соплеменник мой,
Улыбнись мне чистой,- ясною звездой!»
В наступившей тишине было слышно, как в стакан капают слезы Се Цюшаня… Всхлипывает Юньин… Цюшань поднимает стакан, и все поднимают стаканы…
– Папа, я сейчас заплачу, – вдруг громко говорит Синсин, и рот ее начинает горько кривиться.
Чэньгуан строго покачивает головой, раздвигает указательный и средний пальцы и упирается ими в уголки рта, строя смешную гримасу…
Уголки рта Синсин ползут вверх, и она улыбается сквозь слезы…
Залпом выпивает свой стакан Цюшань…
Залпом выпивают все…
Камыши – приют наших беглецов. Чэньгуан сидит один, курит, глубоко затягиваясь. Вдруг вдали показывается Фэн Ханьшэн с мешком за спиной, мольбертом в левой руке и рулоном бумаги в правой – он держит их, как щит и копье.
– Вот, гляди, все достал!.. – кричит он Чэньгуану. Тот вскакивает на ноги и бросается навстречу.
Фэн Ханьшэн вручает ему мольберт и бумагу, вытряхивает содержимое из мешка: продукты, краски, кисти. В азарте перебирает Чэньгуан тюбики и видит, что синей краски недостаточно.
– Вот досада! Маловато синего!
– Да, это не годится! – соглашается Фэн Ханьшэн. – Космос заполнен синим цветом, говорят, что космонавты видят нашу землю маленьким синим шариком… Пойду сбегаю за синей краской! – и начинает собираться.
– Не стоит! Уже светает!
– Не волнуйся, завтра к рассвету буду обратно! – И он поворачивается. – Ну, а если… если не вернусь… Да нет, вернусь, конечно!
205
И Фэн Ханьшэн двинулся навстречу солнцу, встающему из воды, и утренний ветерок играет его ветхой одеждой.
Долго следит за удаляющимся силуэтом Чэньгуан, хочет окликнуть, остановить его, но так и не окликает.
Шуршит ветер, волнуя камыши…
Над зарослями низко-низко летит караван диких гусей, выстроившихся клином иероглифа «человек»…
…Вечер. Глаза Чэньгуана – он кого-то напряженно высматривает…
Перрон Пекинского вокзала. Пассажиры молча покидают поезд, молча расходятся, постепенно скрываясь из виду, и на опустевшем перроне остается только Чэньгуан. Стоит с потерянным видом. И тут в дальнем конце состава показывается еще один человек. Без всякой поклажи, засунув руки в карманы, он бредет медленно, прихрамывая. Лишь вблизи, и то с трудом, узнаем мы Цюшаня. Он подпоясан грубой веревкой,, сплетенной из травы.
– Цюшань! – окликает его Чэньгуан, протягивая руки. Тяжелым, неподвижным взором глядит Цюшань, и лишь губы мелко подрагивают.
Крепко обнимает его Чэньгуан:
– Вернулся, старина!
– Вернулся? – чуть слышно шепчет Цюшань. – Что есть возвращение? Тут ли я?
– Здесь! Это Пекин, тут твой дом…
– Дом… – и затуманились глаза Цюшаня.
Дом – это дом Цюшаня с крохотным двориком в маленьком переулке. Цюшань и Чэньгуан стоят у двери восточного флигелька26. Чэньгуан освещает фонариком замок, Цюшань ищет ключ и дрожащими руками никак не может вставить его в скважину. Чэньгуан хочет ему помочь, но лишь дотрагивается до висячего замка – тот падает. Они толкают дверь, зажигают свет: ничего, кроме четырех стен, четырех обшарпанных стен, опустевшей книжной полки, голой кровати… Какое-то письмо четко белеет на полу. С трудом нагнувшись, Цюшань поднимает его, вскрывает, и глаз режут иероглифы – «Извещение о смерти».
В конверт вложена фотография изможденной, исстрадавшейся умирающей Юньин… Судорога искривляет лицо Цюшаня, то ли смех, то ли рыданья вырываются изо рта, и письму как лист на осеннем ветру, трепещет в руке. Он протягивает его Чэньгуану, тот берет письмо и фотографию…
За кадром раздается кашель Юньин, а затем ее голос:
206
– Ничего, вернемся на родину, и все будет хорошо. Чэньгуан смотрит на фотографию.
А за кадром продолжает звучать голос Юньин:
– Ого! Еще цзинь за неделю прибавила…
– Поздравляю! – голоса Чэньгуана и Люйнян.
Юньин от души хохочет, звоном серебристого колокольчика рассыпается ее смех.
Окаменев, Цюшань сидит на пустой кровати… Страдальчески прикрыл глаза Чэньгуан. Потом он вкладывает письмо и фотографию в ничего не чувствующую руку Цюшаня.
– Мне надо идти на собрание, Цюшань.
Не отвечает Цюшань, лишь губы его дрожат.
Чэньгуан толкает дверь, и в комнату врывается шум дождя. Когда Чэньгуан выскакивает наружу, грохочет гром, сверкает молния, и в этот момент в спину ему ударяет истерический хохот Цюшаня…
Дождь как из ведра. Причудливой паутиной сверкают в лучах фонарей нити дождя. Обдаваемый струями с ног до головы, мокрый как мышь, прислонился к стене у автобусной остановки Чэньгуан: он не столько спрятался от дождя, сколько, вероятно, жаждет, чтобы ливень омыл его… Неподалеку стоит еще одна такая же фигура – паренек с котомкой, разбухшей и отяжелевшей от воды. Веревка от котомки перетягивает ворот, словно его ведут на бойню. Он стоит окаменев, поливаемый дождем.
А с другой стороны широкой улицы – девочка лет восьми-девяти с ключом на шее, раскрыв над собой рваный зонт, не двигаясь, глядит на паренька каким-то безумным взором. Он машет ей рукой – уходи, мол, но она застыла и не сводит с него глаз…
Хотя паренек незнаком Чэньгуану, он тихо спрашивает:
– Что это за девочка?
– Сестренка.
– А папа где?
– Умер.
– Мама?
– Умерла, – равнодушно отвечает паренек, словно все это произошло не с ним, а с кем-то посторонним.
– Куда ж ты направляешься?
– Во Внутреннюю Монголию… Прикусив губу, Чэньгуан замолкает. Паренек энергично машет девочке.
Та не движется, застыв под дождем, словно неживая.
Ветер раскачивает фонарь: свет, мрак, свет, мрак…
Текут безостановочные струи по лицу Чэньгуана. Вдали погромыхивает…
Подходит автобус. Паренек входит в него, и Чэньгуан вместе с этой славной девчушкой пробожает автобус глазами, пока он не скрывается за пеленой дождя…
207
Новое утро в зарослях.
Шуршит ветер, волнуя камыши…
Сжимая мольберт, глядит Чэньгуан в ту сторону, куда ушел Фэн Ханьшэн, и набрасывает сценку их встречи. Но это только рисунок – в реальности Фэн Ханьшэна нет, и Чэньгуан отбрасывает кисть, всматривается в даль, делает шаг вперед. Никого не видно.
За кадром раздается голос Фэн Ханьшэна:
– Завтра к рассвету буду обратно, ну, а если… если не вернусь… Да нет, вернусь конечно!
Шуршит ветер, волнуя камыши…
– Да, не вернулся…
Вновь звучит лейтмотив – песня диких гусей…
Остановившимся взглядом с болью смотрит вдаль Чэньгуан. На горизонте появляются дикие гуси – клином иероглифа «человек» летит их караван…
…И вновь возвращаемся мы в те годы, о которых даже вспоминать тяжело. Каморка художника. В круге света от лампы с соломенной шляпой вместо абажура лежит на низеньком круглом столике торт, испеченный ко дню рождения Чэньгуана. У стола сидят Люйнян с дочкой.
Люйнян застыла с ножом в руках. Обе чего-то ждут в торжественном молчании…
На круглом торте надпись по-английски «Happy birthday!» (С днем рождения!).
От горячего кофе в стаканах поднимается пар. Синсин хочет пододвинуть стакан маме, но та сидит с каменным лицом, и девочка убирает руку.
Тик-так, тик-так – идут настольные часы… Синсин очень хочется потрогать красную розочку на торте, но мама поднимает на нее быстрый взгляд, и девочка отдергивает руку и опускает голову. Ну что ж это он так долго! Слышен шум открываемой двери и показывается Чэньгуан. – Happy birthday! – виснет у него на шее Синсин. Но Чэньгуан болезненно морщится. Люйнян, отталкивая дочь, тревожно бросается к нему – она уже видит багровые полосы на шее. Поворачивает мужа, поднимает его рубашку. Рубцы от кнута! Крест-накрест! Кровавые рубцы!..
Синсин стискивает зубы, но рыдания рвутся наружу. Повернувшись, Чэньгуан строго смотрит на дочь и, раздвинув средний и указательный пальцы, упирается ими в уголки рта, строя смешную гримасу.
Синсин силится сдержать рыдания, и каким-то образом ей это удается – уголки рта взлетают вверх…
Чэньгуан забирает у жены нож и режет торт на три куска. Но никто не ест. С трудом открыв рот, Чэньгуан начинает жевать, легонько постучав ножом по тарелке. Люйнян и дочь берут торт…
208
Опустив головы, тяжело, учащенно дыша, Люйнян и Синсин глотают слезы… Давясь тортом, Синсин кричит отцу:
– Папа, не умирайте! Если вы умрете, меня возьмут в детский дом! Как я пойду туда?..
Трепеща, поворачивается к дочери художник…
За кадром слышатся негромкие, но гордые голоса:
«А-а-а…
Песню безднам страданья поем,
«Человек» – пишем крыльями на облаках,
Величав
Благороднейший в мире знак!»
На смену хору приходит танцевальная мелодия, которую без слов чуть слышно напевает далекий женский голос. На крохотном, всего в какой-то квадратный метр, пространстве в бледном свете лампы Чэньгуан и Люйнян кружатся в танце…
Легкая улыбка блуждает по лицу Люйнян. Глазами, полными слез и любви, глядит она на Чэньгуана, и он, улыбаясь, с нежностью смотрит на нее. Они медленно кружатся…
На нарах, сооруженных у стены, спит Синсин…
Молодая Люйнян, улыбаясь, взирает с картины на себя и мужа…
Пристально глядит Чэньгуан на жену: на лице ее улыбка, но под густыми бровями скрыт океан печали.
Шуршит ветер, волнуя камыши…
Далекий женский голос поет: «А-а-а…»
По бесконечному полю передвигаются кучки травы. При ближайшем рассмотрении оказывается, что их тащат на спинах люди – это деятели искусств. Один в очках, другой ковыляет с палкой. Из-под самой большой охапки торчит лишь трубка: попыхивая, шаг за шагом бредет Чэньгуан…
Голос Синсин за кадром:
– Папа, не умирай, если ты умрешь, меня возьмут в детский дом, а как я туда пойду?..
Ливень сплошной стеной. Где-то по краю земли движется черная точка с мешком за плечами.
Уже по другим зарослям камыша бредет Чэньгуан, непрестанно кашляя. По лицу струится вода, пусты и темны его глаза…
Унылый осенний ветер шелестит в пожухлых камышах… В глубине их, дрожа от холода, Чэньгуан пишет натуру.
209
Растирает на палитре синюю краску и глядит на нее остановившимся взглядом. В ушах звучит голос Фэн Ханьшэна:
– … любило наше поколение без взаимности, страдало от безответности…
Горький смех вырывается у Чэньгуана.
Уныло шелестит осенний ветер…
Среди камышей Чэньгуан собирает птичьи яйца, наблюдает, как терпеливо кормит птица пойманной рыбешкой пушистых птенцов…
… Каморка Чэньгуана. Он расписывает стену, Люйнян в смятении складывает одежду дочери.
Входит Синсин, уже ставшая взрослой девушкой, и обменивается с матерью молчаливыми понимающими взглядами. Потом она тихонько окликает:
– Папа!
– Да-да! – машинально бормочет Чэньгуан: он как раз докрашивает лес.
Подавив внутреннее волнение и беспокойство, Синсин ровным голосом обращается к отцу:
– У меня есть приятель…
– Да-да! – все внимание Чэньгуана поглощено красками, которые он смешивает на палитре.
– Мы собираемся пожениться… – продолжает Синсин. Похоже, что только теперь Чэньгуан ее услышал. Он откладывает кисть:
– Что?
– И я хочу уехать с ним за границу… – тем же тоном произносит Синсин.
– Как?! – растерянно оборачивается Чэньгуан к дочери.
– Уже… – шепчет Синсин, выкладывая на столик оформленный паспорт и билет… – пора на вокзал…
– Ты знала? – поворачивается Чэньгуан к жене.
– Знала, – невозмутимо отвечает Люйнян.
С растущей растерянностью смотрит Чэньгуан на жену и задает ей еще один вопрос:
– И согласна?
– Да, согласна!
Чэньгуан страдальчески прикрывает глаза…
– Она сможет вернуться… – тихо, но твердо говорит ему Люйнян. – Разве мы, уехав, не вернулись?!
С трудом сдерживая вспыхнувший гнев, Чэньгуан переводит взгляд с лица жены на дочь, опустившую голову.
– А я… – говорит он жестко, – против!
– Почему? – спрашивает Синсин, подняв голову и с болью глядя на отца.
210
Чэньгуана бьет озноб:
– Я против того, чтобы моя дочь покидала родину. Ведь я полжизни шел дорогой мрака, чтобы вернуться на родину… – голос Чэньгуана прерывается, словно силы покинули его.
– Папа! – собравшись с духом, отвечает ему Синсин. – Я уезжаю, я еду с человеком, которого люблю. Я люблю его, и он любит меня. Я понимаю вас, папа, ах, как я понимак> вас! Вы любите нашу страну, горько любите ее… Но любит ли вас эта страна?!
Как пораженный громом, вздрогнул Чэньгуан, прислонился к стене. На этот вопрос ему нечего ответить. Пугающая тишина повисла в каморке… Побледнев, глядит на отца Синсин, Люйнян обнимает дочь…
– Папа! – со слезами в голосе тихо, просительно обращается к нему Синсин. – Я так хочу, чтобы вы проводили свою дочь… Вы ведь так ее любили когда-то…
Не повернулся Чэньгуан, не отошел от стены, ничего не ответил.
Тик-так – идут настольные часы…
Синсин берет чемодан, сложенный матерью, и альбом с портретами матери, написанными отцом. Низко кланяется отцу, отвернувшемуся от нее. Губы ее что-то шепчут.
– Папа! – наконец окликает она его чуть слышно.
Но все так же стоит спиной к ней Чэньгуан. А когда проходит уже немало времени и он, услышав стук двери, поворачивается, – никого в комнате нет… Силы покидают его, и он облокачивается на собственную картину…
Ожидающий отправления поезд у перрона Пекинского вокзала.
Стоя у вагона, неотрывно смотрит на взволнованную дочь Люйнян. Синсин высунулась из окна, но не к матери обращены ее заплаканные глаза – они ищут в толпе на перроне отца, ищут и не находят его, он не пришел, не захотел прийти…
Рядом с Синсин молча стоит юноша-хуацяо27…
Долгий гудок паровоза…
Состав трогается. Люйнян поднимает одеревенелую руку.
В этот миг глаза Синсин останавливаются на пятизвездном красном знамени над зданием вокзала – и она закрывает руками рот, чтобы не разрыдаться…
И Люйнян глядит на красное знамя…
Чуть заметно полощется красное знамя – как видение, размытое слезами… Ярко золотятся пять звездочек…
Гудок паровоза, долгий-долгий…
Медленно крутятся колеса…
Синсин прилипает к оконному стеклу, обильные слезы орошают его…
За кадром раздается плач новорожденного… Рокот волн…
Голос Люйнян:
– О моя родина!.. Где ребенок?
211
– Надо имя выбрать! – это голос Чэньгуана.
– Да… Имя… – голос Люйнян. Чуть трепещет красное знамя…
– Назовем Синсин!
Люйнян неотрывно следит за поездом – он уходит, постепенно тает вдали…
Беззвучно рыдает в купе Синсин…
И вновь в кадре трепещет пятизвездное красное знамя…
А за кадром звучит голос Синсин:
– Папа, не умирайте! Если вы умрете, меня возьмут в детский дом! Как я пойду туда?..
Поздняя осень. Вечереет в камышах.
Растрепанный, грязный Чэньгуан, кашляя, раскапывает под корнями осенние припасы полевки.
Выгребает из норки прорастающие зерна, бросает в рот…
А в небе борется с ветром караван диких гусей, летящих клином иероглифа «человек»…
В своей каморке в одиночестве сидит Чэньгуан, дымя трубкой, и вдруг слышит стук в дверь:
– Войдите! – приподнимается он.
Входит китаянка, одетая не по-китайски. С первого взгляда он узнает в ней Цзюаньцзюань, все еще молодую, словно годы не оставляют следов на ее внешности. В белом пальто, белых брючках дудочкой, белой шляпке на блестящих, как и прежде, волосах, с белой сумочкой через плечо.
– Не узнаете! – она протягивает визитную карточку.
– Могу ли я не узнать?.. – Чэньгуан пожимает ей руку и показывает на стул.
Цзюаньцзюань садится, достает длинную сигарету, щелкает зажигалкой и лишь после этого спрашивает:
– Можно?
– Прошу!
Она пристально смотрит на Чэньгуана, затягивается.
– Ну и как? Живете… хорошо? – голос ее заметно дрожит.
– Превосходно.
Оглядывая крохотную каморку, Цзюаньцзюань недоверчиво переспрашивает:
– В самом деле… превосходно?
– Разумеется, в самом деле!
– И вы не раскаиваетесь в тех словах, что были произнесены на шанхайской пристани тридцать лет назад?
– Не раскаиваюсь!
– И в том, что двадцать лет назад решили все бросить и вернуться на родину?
– И в этом!
212
– А я не нашла счастья! – глаза ее заволакивают слезы. – Да, да, – бормочет она. – Ты все так же целеустремлен, все так же чист, и я… я не в силах забыть тебя… Вас…
Потянувшись к пепельнице, она видит на столе старый гравировальный нож. Он уже почти стерт, но рукоять обвита все той же тесьмой с кисточкой на конце. Она отворачивается к стене и хмурится, увидев портрет Люйнян.
– Ну что ж, прощайте… – Цзюаньцзюань нервно гасит сигарету, достает из сумочки портативный магнитофон и вдруг в сердцах вытряхивает все содержимое сумочки на стол…
Чэньгуан не успевает опомниться, как она резко толкает дверь и выходит.
А на столе остаются десятки гравировальных ножей – каждый обвит тесьмой с кисточкой на конце… Он взволнованно подскакивает к столу…
Выбегает за дверь. Крутит пороша.
Взметнув снег, отъезжает машина, мигнув темно-красными огоньками над бампером…
Снег заметает растерянного Чэньгуана, вьюга лохматит его седые волосы…
Медленно возвращается Чэньгуан в каморку, перебирает гравировальные ножи. Замечает магнитофон, оставленный гостьей, садится около него. Машинально нажимает на клавишу «Play», и комнату наполняет песня, что осталась в памяти с давних времен:
«Солнце нашим свиданьям светило,
И луна нашим встречам светила,
Ты меня полюбил, я тебя полюбила,
И звезда нашим чувствам светила…
Но остыло дневное светило –
Новым встречам оно не светило,
Охладела ночная луна –
В тьме дорога твоя не видна,
И звезды потускнели лучи…
Лишь глаза у тебя горячи.
Солнце нашим свиданьям светило,
И луна нашим встречам светила,
Ты меня полюбил, я тебя полюбила,
И звезда нашим чувствам светила…»
Струится песня, лицо Чэньгуана скрывается за клубящимся дымком трубки…
Струится песня, и медленно отходит от причала Хуанпу тот давний пароход, и поет юная Цзюаньцзюань…
213
Взметая снежные вихри, взлетает «Боинг»! Рев двигателя заполняет пространство.
Одиноко сидит Чэньгуан, покуривает, улыбается – горько-горько…
«Боинг» прорезает снежную пелену…
В иллюминаторе женское лицо со слезами во взоре. Сеткой разбежались от уголков глаз морщины… Кружатся снежинки…
Заросли камыша. Кружатся снежинки, опускаясь на лицо Чэньгуана, который мучительно, натужно кашляет…
Болезнь свалила его на землю. Он лежит, заметенный опавшими листьями, и редкие снежинки опускаются на них…
Чэньгуан поднимает к небу глаза, полные боли, и следит за кружением снежинок…
Камера поднимается вверх, открывая нам белый-белый мир, в котором лежит одинокий человек, превращенный в «дикаря»….
Кружатся снежные хлопья…
Они становятся соцветиями фейерверка и чертят в небе невиданные узоры…
Чэньгуан и Люйнян среди праздничной толпы…
Огромная птичья стая во все небо. Летят, кричат…
Среди порхающих птиц крутятся, носятся, кричат Чэньгуан и Люйнян, держа за руки Синсин…
Кувыркаются в полете птицы…
Весело смеется, кружится Чэньгуан…
Машут крыльями дикие гуси…
За кадром звучит голос Чэньгуана, полный печали: – О, если бы все это было только холстом, только красками, только штрихами, силуэтами и контурами, возникшими в воображении художника! Тогда мы могли бы их порвать, стереть, отбросить! Но, увы! Это наша родина! В ее реках течет наша кровь, по ее лесам бродят наши детские грезы, по ее груди пролегли миллионы троп и дорог, на которых мы испили немало страданий, стоптали бесчисленное количество башмаков, и тем добыли себе святое право – право любить тебя, родина! Наплыв: камера стремительно возносится в небеса, и в просветы облаков мы видим землю – землю родины, родную, как грудь матери…
214
Валы облаков громоздятся в утесы…
Бурлят воды Хуанхэ…
Журчат ключи…
Поют птицы в лесах, пронизанных солнцем…
Бесконечна дорога…
Каменный лес в Юньнани.
У сигнальных костров пляшут потомки Ашмы 28.
Глаза художника.
Он исступленно рисует…
В порту среди леса мачт…
На лодке в ущелье Санься…
У извилистого русла нескончаемой Янцзы…
Он рисует жанровые сценки народности тай…
Принимает участие в Празднике воды в Сишуанбаньна…
Текут, текут по телу струйки воды, он радостно хохочет…
Кружатся снежинки…
В белом-белом мире лежит одинокий человек…
Чэньгуан ослаб. С трудом раздвигая потрескавшиеся губы, ловит снежинки…
Смотрит в небо с печалью и гневом, пытается приподнять голову, тянет дрожащие руки к небесам…
Ураганными вихрями налетают то рыданья, то декламация стихов, то рев протеста, то пенье «Интернационала».
… В небесных глубинах клубятся свинцовые тучи, две иссохших руки тянутся к небу…
Отъезд камеры показывает нам, что это картина «Цюй Юань вопрошает небо» 29. Под клубящимися свинцовыми тучами на картине всклокоченный, обративший лицо вверх Цюй Юань тянет к небу руки…
На площади Тяньаньмэнь Чэньгуан и Люйнян прикрепляют картину «Цюй Юань вопрошает небо». В нее вложена скорбь, и слезы о родине, попавшей в беду, и гнев, полнящий сердца 30…
За их спинами высятся горы белых цветов, плещется море белых цветов.
К ним подходят люди, останавливаются, толпа растет, в глубоком и скорбном молчании люди рассматривают картину «Цюй Юань вопрошает небо».
К Чэньгуану начинают протискиваться агенты в штатском…
– Беги! Скорее!.. – кричат ему люди.
Гордо стоит Чэньгуан не шевелясь.
Агенты в штатском приближаются…
С беспокойством глядят на него люди.
215
И вдруг сильная рука хватает Чэньгуана и увлекает за собой…
Людской поток захлестывает агентов в штатском, перегораживая им путь…
Следуя за бегущим впереди человеком, Чэньгуан попадает в тихий переулочек…
Человек останавливается…
Как вкопанные замирают Чэньгуан и Люйнян, с трудом переводя дыхание, – перед ними стоит однорукий генерал.
– Это… Вы?! – восклицает Чэньгуан.
– Вам нельзя задерживаться в Пекине! – бросает генерал. Чэньгуан глядит на него растерянно, не в силах понять:
– Скрываться на освобожденной родине? Скрываться на социалистической родине?!
Генерал набрасывает на плечи Чэньгуана свое пальто и строго объясняет:
– Вы должны немедленно покинуть Пекин, ведь они вас сфотографировали!
– Нет!.. – кричит Чэньгуан жене. – Нет!
– Беги! – со слезами отвечает ему Люйнян. – Я найду тебя, как нашла, когда ты бежал из страны!
Растерянные глаза Чэньгуана.
Ночь. Беглец таится в зарослях камыша.
Ворочается Чэньгуан, не в силах заснуть, смотрит на далекие звезды.
Вдруг какие-то звуки долетают издалека. Он тревожно прислушивается: плеск воды, голоса людей, шорох вспугнутой птицы. Чэньгуан приподнимается… Звуки усиливаются, он видит огни, огни вокруг. Вскакивает: все озеро в огнях, шум людских голосов, заглушаемый грохотом лодочных моторов, яркий луч прожектора. Опасность, осознает он, хватает свой мешок и торопится в глубину зарослей…
Огни приближаются, луч прожектора скользит по зарослям…
Гомон голосов. Катера летят по озеру.
Чэньгуан отступает в глубину зарослей, ничего не видя, натыкаясь на стебли камышей…
– Сюда!
– Сюда!
Луч прожектора задевает голову Чэньгуана, и тот ныряет в заросли…
К его укрытию приближается человек в болотных сапогах. Чэньгуан прыгает на него, они барахтаются в грязи. Чэньгуан сдавливает противнику горло, вжимает его лицо в грязь и бросается прочь…
– Сюда!
216
Чэньгуан стремительно лавирует меж камышей…
Человек в лодке отталкивается бамбуковым шестом от дна…
Отдаляются, замирают все звуки…
Тихо падают снежинки. По слегка забеленному полю с трудом ползет Чэньгуан. Вокруг никого… Далеко за спиной осталось озеро с зарослями камышей…
Заросли камыша. Меж пожухлых стеблей бредет поисковая группа, и в ней – Синсин. Она одета, как положено девушке, вернувшейся из-за границы, длинные волосы распущены. Яростно вырывая стебли, перегораживающие путь, она скорбно взывает:
– Па-па! Ваша дочь… вернулась! Па-па! Ваша дочь…
И уносит ее голос северный ветер…
Тихо падают снежинки. По заснеженной белой равнине все с большим трудом ползет Чэньгуан. Вокруг никого…
Заросли камыша. В поисковой группе – Люйнян. Не кричит, не зовет, лишь смахивает слезы и идет вперед, спотыкаясь…
Тихо падают снежинки. Выбрасывая вперед локти, с усилием карабкается Чэньгуан.
Заросли камыша. В поисковой группе – Цюшань. Ковыляет на костылях и хрипло выкрикивает фразы – как строки стихов:
«Брат мой! Не адское пламя вокруг полыхает! Брат мой! Тебя окружает сияние мира людского! Верь – мы не духи! Мы – люди, мы – братья!»
Больше не падают снежинки. По затихшей равнине медленно передвигается Чэньгуан. Прерывается дыхание, он хватает ртом снег…
Заросли камыша. В поисковой группе – Фэн Ханыыан. Сжимая корректуру книги, он кричит:
– Чэньгуан, брат! Мою рукопись издают!.. Выходи, брат! Посмотри – мы дожили наконец до эпохи, которая может не прятать глаз от истории!
217
Медленно ползет Чэньгуан по снежной равнине…
Заросли камыша. В поисковой группе – однорукий генерал. Он вновь со знаками различия и кокардой. Вскидывает единственную руку, громко кричит:
– Вы-хо-ди! Ты нужен родине! Родина… любит тебя! Любит!
Генерал всхлипывает.
В безысходном горе плачет Фэн Ханьшэн…
Рыдает Синсин, припав к груди матери, а Люйнян не плачет, лишь неподвижным взором влажных от слез глаз все смотрит, смотрит в небо, очистившееся от снежной пелены. Восток уже розовеет…
Неторопливо летит вертолет:..
С высоты хорошо видно озеро, камыши, курганы…
Посреди снежной равнины – черный знак вопроса…
Вертолет медленно снижается…
Знак вопроса растет – огромный, ни с чем не сравнимый знак вопроса. Это последний отрезок жизненного пути Чэньгуа-на: теряя силы, начертал он на белом просторе этот знак «?», и точкой знака стало его замерзшее тело.
Лежит посреди снежной равнины скрюченный Чэньгуан, воздев руки к небесам. Высоко поднять их у него не хватило сил, а ведь он так этого хотел… Не закрыты его глаза – остановились широко распахнутые.
С высоты видны просторы родины, бегущие реки, петляющие дороги…
И звучит за кадром проникновенный голос Чэньгуана: – О, если бы. все это было только холстом, только красками, только штрихами, силуэтами и контурами, возникшими в воображении художника! Тогда мы могли бы их порвать, стереть, отбросить! Но, увы! Это наша родина! В ее реках течет наша кровь, по ее лесам бродят наши детские грезы, по ее груди пролегли миллионы троп и дорог, на которых мы испили немало страданий, стоптали бесчисленное количество башмаков и тем добыли себе святое право – право любить тебя, родина!
Плавно плывет по небу караван диких гусей клином иероглифа «человек», распростершегося надо всей землей… Постепенно удаляется, исчезает за горизонтом…
Возникает песня – негромко, но гордо:
218
«А-а-а…
Путь страданий с небес воспоем,
«Человек» – пишем крыльями на облаках,
Распростерт
Над землею прекраснейший знак!»
Ветер пригибает к земле камышинку, а она выпрямляется…
Бай Хуа, Пэн Нин
Перевод с китайского С. Л. Торопцева
_______
1 Многие имена в сценарии – значащие. Фамилия главного героя Лин означает «холод», «холодный», имя – «утренний свет» (здесь и далее прим. пер.)
2 Народная песня юга (по названию реки Чэньхэ).
3 Ночью в старом Китае через каждые два часа по городу проходили стражники и били в колотушки.
4 Ли – мера длины, ок. 0,5 км.
5 Буддийский святой.
6 Ханьшэн – «глас китайца».
7 Обитель мертвых.
8 «Прелестная».
9 Японо-китайская война 1937–1945 гг.
10 В старом Китае было принято на рисунках, письмах, документах вместо подписи ставить личную печать.
11 Пер. А. Ахматовой. Цюй Юань – древний поэт и сановник. Оклеветанный, покинул двор и покончил с собой. Его образ в сценарии выступает как символ.
12 В конце 1975 г. в КНР прошла левацкая кампания борьбы с противниками курса Мао Цзэдуна, замаскированная под псевдоисторические изыскания, посвященные древним философским учениям конфуцианства и легизма.
13 Меры веса: цзинь – ок. 600 г., лян – ок. 37 г.
14 «Свет».
15 «Красная охрана», хунвэйбины.
16 «Молодка».
17 1949 г.
18 Мелкая речка в грязном трущобном районе Шанхая, приток Хуанпу.
19 «Ежедневная газета китайских эмигрантов».
20 «Звездочки».
21 Центральная площадь Пекина.
22 «Нечистью» в годы «культурной революции» называли интеллигенцию; в «школах 7 мая» интеллигенцию и кадровых работников тяжелым трудом «очищали» от «яда ревизионизма».
23 Чу, Лу – названия древних царств, расположенных далеко друг от друга.
24 Народная легенда о разлученных влюбленных, которые могут встречаться лишь раз в год на мосту, сооруженном сороками через разделившую ик Небесную реку (Млечный Путь).
25 Город в Северном Китае.
26 В старых кварталах Пекина традиционные дома состоят из одноэтажных строений, поставленных в форме буквы «П» вокруг дворика.
27 Китаец-эмигрант, живущий за рубежом, но не порывающий связи с родиной, часто имеет двойное гражданство.
28 Героиня народного предания племени сани, живущего в провинции Юньнань на юго-западе.
29 У древнего поэта Цюй Юаня есть поэма «Вопросы к небу», где выражено сомнение в мудрости Неба.
30 Здесь Чэньгуан изображен участником инцидента 5 апреля 1976 г. на площади Тяньаньмэнь в Пекине, когда стихийная церемония памяти Чжоу Эньлая вылилась в антилевацкую демонстрацию.
перейти к содержанию всей книги
Добавить комментарий