Облако-рай (1990): материалы

Липков Александр. Русское кино: золотая лихорадка? // Видео-Асс Премьер. – 1992, № 6. – С. 14.

РУССКОЕ КИНО: ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА?

Киностудия «12 А» существует недавно, но снятые на ней фильмы уже получили известность, а один – «Облако-рай» – даже завоевал 12 призов на четырех международных кинофестивалях. Новая работа студии – комедия «Менялы» режиссера Георгия Шенгелия. Действие происходит в 1961 году в момент последней денежной реформы. Двое героев – немой, контуженный Жора Гракин и «непросыхающий» Роланд Бабаскин – по заданию одного богача отправились в провинцию, чтобы менять крупную сумму на копейки… В главных ролях – Владимир Ильин, Андрей Пономарев, Валентина Теличкина.

Кинематограф лихорадит. Лихорадит всю страну – как может быть по-иному и с искусством?

Социолог Б.Грушин, впечатлившись зрелищем землетрясения, свидетелем которого по случаю стал, назвал нынешнее состояние бывшего СССР социотрясением. Так вот: кинематограф – один из самых точных барометров этой надолго затянувшейся встряски. А все вроде бы начиналось так обнадеживающе…

Господи, как радовались кинематографисты, избавившись от ненавистных цензорных полок и ножниц, от всевластия союзного и республиканских Госкино, от дурацкого темплана и расписанных по студиям «единиц»! Увы, вскоре выяснилось, что это же одновременно означает и избавление от государственных дотаций, от защищенности внутреннего рынка, от жесткого барьера на пути демпингового потока зарубежного масскульта, отчасти даже и видеомасскульта. Меры по защите видеорынка, правда, более походили на попытки уничтожить видеорынок вообще, но при всей своей малосимпатичности они все же помогали кинематографу жить, худо-бедно зарабатывать на существование и временами даже создавать что-то действительно стоящее.

Конечно, избавленность от конкуренции не только благо. И если благо, то далеко не для всех. В недавние тоталитарные годы от конкуренции были избавлены обласканные властью мастера, другие же – к работе всеми средствами не допускались. В том числе и дебютанты – приход нового кинематографического поколения тормозился, оттягивался. Все! С этим покончено. Прорвало! Скольким из прежних фаворитов пришлось потесниться, уступить свое место у камеры! Пичул, Кайдановский, Нугманов, Апрымов, Каневский, Тодоровский-младший, Зельдович, Ливнев, Попов, Ковалов, Месхиев…

Увы, опять тревожная нота. Как бы этот список не остался без продолжения: на грани закрытия ВГИК, некому и не на что его содержать. Да, к институту было и остается предостаточно претензий, далеко не всегда и во всем ему удавалось быть на уровне современных требований, и все же… Закрытие ВГИКа, если такое случится, будет потерей с очень тяжелыми последствиями.

Кинокультура, как и любая культура, копится годами. Сегодняшнее состояние экрана не говорит о ее избытке. Порадуемся, конечно, дебютам профессиональным, талантливым, грамотным. Но сколько помимо того прорвалось к камере графоманов, словно бы никогда ничего не видевших, не читавших, не ведающих не только о культуре, но и о чести и совести. Порою, глядя на экран, хочется по старинке воскликнуть: «Куда смотрело Госкино?» Нет его. Некому смотреть. Каждый, кто раздобыл деньги на фильм, сам себе голова. Никто ему не указ.

Трудно подсчитать, сколько сегодня в стране делается фильмов. Триста? Четыреста? Бог ведает. Судя по всему, вдвое, втрое больше, чем прежде. Только этот непомерный вал никак не означает благополучия дел в кино. Никогда прежде отечественные фильмы так плохо не прокатывались, так хило не посещались зрителем. Взгляните на сводную афишу московских кинотеатров. Дай бог, если на пяти-восьми из ста с лишним экранов идут отечественные ленты (по старинке включаю сюда фильмы и российские, и бывших союзных республик), да и те идут не на всех сеансах и отнюдь не полную неделю.

Время для кино сейчас не лучшее. Хорошо там у них, на Западе, где билет в кино стоит десяток долларов – на такие деньги можно поднять и серьезные, дорогие постановочные ленты. А у нас зритель никак не привыкнет к шестирублевому билету, и это при нынешнем соотношении рубля к доллару 1:100. Не до кино нам сейчас. Прокормиться бы, продержаться до лучших времен – бог даст, через годик-другой и полегчает. А пока что обойдемся и телеком.

За счет чего же пока живет наш кинематограф? Социологи считают: за счет перекупщиков, теневого капитала, ищущего способа легализоваться. Есть фирмы, готовые хорошо заплатить за фильм и «забыть» его прокатить. Есть фирмы, готовые вложить деньги в кино ради престижа, хорошего имиджа, ради одной-единственной копии, с которой можно прокатиться по зарубежным городам и весям.

Очень подозрительные нынче у кино меценаты. Но и за таких спасибо. Не до жиру. Неизвестно, что будет завтра. Нынешнее хрупкое как бы процветание может в любой момент обернуться крахом. Симптомы уже налицо. Три студии уже прекратили свое существование – Свердловская, киргизская, туркменская. Одновременно там и сям плодятся производящие структуры. В одном Узбекистане счет новых студий подкатил где-то к шестидесяти. Нужны ли зрителю столько студий и столько фильмов? Подобные вопросы – дань временам прежним. Кино уже не важнейшее из искусств, и более того – вообще не государственное дело. Это бизнес. Каждый, кто хочет им заняться, рискует своими (или чужими, но взятыми под свою ответственность) деньгами. Свобода!

Но после недолгой эйфории частного кинопредпринимательства все более возвращается понимание того, что кино помимо всего – дело государственное. Да, это бизнес. Но бизнес очень ненадежный, а после отпуска цен на энергоносители и вовсе грозящий стать катастрофически рискованным.

Пришло время вспомнить, что кино – это культура. Важнейшая, неотъемлемая часть культуры общенациональной. Вспоминать об этом, к счастью, нетрудно – пока еще достаточно тех, кто об этом никогда не забывал.

Александр Липков

P.S. от редакции: Раньше на полку клали фильмы. Теперь – зубы?..

14

Цыркун Нина. Притча о постороннем // Искусство кино. – 1992, № 12. – С. 94-96.

Нина Цыркун

Притча о постороннем

«Облако-рай»

Сценарий Г. Николаева. Постановка Н. Досталя. Оператор Ю. Невский. Художник А. Аксенов. Композитор А. Гольдштейн. Звукооператор В. Бобровский. Студия «12А» при ГПТО «Мосфильм». 1991.

Мне сказали, что будет смешно, но начало фильма особого веселья не предвещало: снятый с птичьего полета типичный «усталый город» где-то в глубинке, мертвый залив, загубленный топляком, пустынный захламленный двор, беспорядочно застроенный унылыми панельными коробками, рождали тоскливое предчувствие, что сейчас на экране развернется очередной чернушный сюжет. И одинокая фигура парнишки с гитарой в руках, в кургузом плащике, притулившаяся на ступеньках, спасу нет, до чего знакомая – и уже больше по кино, чем по жизни, – с ходу вызывала жалостливое нетерпение: ну что с тобой, бедолагой, сейчас стрясется?

Допев песню, он тыркается по двору, то пытаясь разговорить монументально устроившихся на скамейке старух, то догоняя отправившегося по каким-то своим делам мужичонку, то радостно кидаясь к спускающейся с крыльца толстухе в нелепой шляпке – матери его любимой девушки. Но каменно молчат старухи, гонит прочь деловой мужик, а толстуха строго-настрого приказывает не соваться к дочке.

И тут – будто пелена с глаз! – эта мертвая пустота нестерпимо яркого весеннего утра, это безлюдье, эта неприкаянная душа предстали вдруг в щемяще оголенной и жуткой ясности притчи, а бесхитростно-нейтральный режиссерский заход и короткие, рубленые фразы диалога заставили вспомнить о «нулевой степени письма», которой Ролан Барт обозначил повесть Альбера Камю «Посторонний». А ведь Коля – это же наш Мерсо, заброшенный в нашу пустыню и прихотью Господа Бога, вложившего в него непонятную тягу – тягу жить, – тем же и отключенного от человеческого ряда, вырванного из тенет всеобщей усталости и обессмысленности.

Апатия, превратившаяся из индивидуального несчастья в социальный недуг, чудом не коснулась его; и, томясь бездельем, он с радостным, ожидающим энтузиазмом восклицает: «Воскресенье ведь, чего делать-то?» Ему и самому ясно, что не должно ничего делать, ибо свято воскресное ничегонеделание – не потому, что бог велел отдыхать в седьмой день, а оттого, что неистребимо живет в народе, никогда вольно не трудившемся – вопреки насаждавшемуся официально: «счастье – в труде!» или «в борьбе!» – своя потаенно холопская мечта о счастье как безделье, точно уловленная не только сказкой о Емеле, но и литературой и еще до окаянных дней. Но Коле все хочется наполнить пустоту этого прекрасного весеннего утра, и тем он немало досаждает погруженным в привычную дремоту соседям. И вот, отчаявшись растормошить приятелей Федю и Валю, уныло выслушивающих Колин монолог о погоде, которая их ну ни капельки не колышет, ни с того, ни с сего выпаливает, что, мол, собрался уезжать. Аж на самый Дальний Восток. И это опрометчиво молвленное слово – все равно что выстрел Мерсо на алжирском пляже (заметим в скобках, что слово у нас традиционно равнозначно поступку) – разом превращает незаметного и гонимого пацана в важную персону; заурядное его бытие выводит на уровень, заслуживающий не рассказа – повествования. Или даже жизнеописания. Ибо персонаж становится героем.

«Жизнеописание» начинает твориться на наших глазах усилиями двора (тут и ассоциации, связанные с многозначностью слова «двор» не будут неуместными – в свиту превращаются соседи, в почтительную свиту, «играющую короля»!). Они очнулись, разбуженные щекочущим ощущением приобщенности к «избранному». И мелькнувшим призраком того, что еще милее и что уж начало бы-

94

ло уходить из рук и оттого чувствуется теперь острее, рождая прямо-таки сладострастное упоение – возможности ковать кому-то счастье (а что у него, у осчастливленного, на голове – так кого это заботит?). И – какой родился энтузиазм! Куда делись равнодушие и сонливость! Даже намертво вросшие в скамейку бабуси сдвинулись с места и заодно со всеми, всем, как мы любим, миром поучаствовали в судьбе Коли, незадачливо отдавшегося на волю друзей.

Бедный Коля, от которого только что отмахивались как от надоедливой мухи, делается кумиром, и каждый готов любить его. И потому что – кумир. И потому что ведь это ближнего возлюбить тяжело и неинтересно. А тут – возможность возлюбить «дальнего». Даже «дальневосточного». С каким восторгом меряет Федя расстояния на глобусе! Никто не в силах отказать себе в этой любви, ностальгически напоминающей о блаженной поре, когда мы безопасно дружили народами и континентами, когда Фидель казался ближе и родней районного начальства, а детки в школе, где половина – детдомовцы, собирали «сумки дружбы» для отправки в Сальвадор. Ну как лишить себя удовольствия заиметь друга во Владивостоке! И поочередно отказываются от Коли подруга, друг и любимая. Он кидается к ним в надежде, что отговорят, попросят остаться – ведь со слезами провожают-то! – ан нет: лучше мы тут пострадаем без тебя, а ты давай, уезжай.

И кумир, не смеющий (да и мыслимо ли!) пойти против оформившейся и ставшей материальной силой воли коллектива, превращается в мученика нелепой идеи, в жертву. Колю дружно заталкивают в пустой автобус, и он мечется внутри этой железной клетки, куда не доносится ни слова живого, а только полные одобряющего энтузиазма бессмысленные крики. И когда тронется автобус в неизвестность от дорожного столба, на котором указатель сулит в одну сторону тыщу с лишком километров и в другую не многим меньше, и пестрая возбужденная толпа останется позади, все будет узнику казаться, что тут они, его добрые друзья и соседи, недреманным оком присматривающие за ним и не выпускающие из рук его жизнь, так что не улетишь от них на облако-рай, о котором пел он, да не был услышан…

Песню сочинил сам Андрей Жигалов, в этой роли как-то скукожившийся, подавивший свою мужскую стать, так что пронзительней видится душа, исходящая голосом, чуть надсаженным и чистым, рвущимся к неоромантическим небесам Цоя – Гребенщикова, где плывет облако-рай.

Жигалов – точное режиссерское попадание Николая Досталя, не промахнувшегося и с другими актерами. Чудный семейный дуэт составили сомнамбулический Федя (Сергей Баталов) и будто вспомнившая вдруг свое недавнее прошлое королевы танцплощадки Валя (Ирина Розанова), а путающаяся в эмоциях, с грацией гадкого утенка, думающего, что он лебедь, Наталья (Алла Клюка) так трогательно жалка, что уже и не смешна.

А между тем «Облако-рай» вообще-то эксцентрическая комедия, хотя, как когда-то сказал Семен Кирсанов, Маяковский тоже писал ямбами, но посмотрите – на них лица нет. У Досталя получается эксцентрическая комедия (не помню, когда я еще вот так – в голос – смеялась в кинозале), но, так сказать, траченная годами застоя, когда ее красноречивый абсурдизм недаром раздражал сметливую бюрократию и последовательно ею изживался. Отсюда усталый, медленный, одышливый темп, нечеткий ритм, полудремотная созерцательность и элегические останки золотого века эксцентризма: «каскадная пара» близнецов в комбинезонах, периодически появляющаяся в комнате, чтобы вещь за вещью выносить мебель, уже распроданную предприимчивой соседкой – им, в рамках принятой условности, не ударить чечетку, зато они синхронно жуют резинку; «комический дуэт» – дылда дочка и квадратная мамаша (Пат и Паташон, Эббот и Костелло, Тарапунька и Штепсель); обыгрывание популярнейшего в жанре аксессуара – чемодана. Все это, рассчитанное на нашу генетическую реактивную память, безотказно вызывает смех, как и жонглирование приметами разных десятилетий: тут шляпка и губки бантиком из 50-х, «платформы» из 70-х, платье, сшитое местной портнихой по моде 60-х и календарь за 1991 год, болтающийся на двери, а еще есть шинель – чуть ли не с железного Феликса, – в которую упакована молчаливая старуха на скамейке. И это уже не просто хохма: роль времени у нас, как известно, играет пространство. Мы с трудом отрываемся от своей эпохи (а своя она у нас, пока мы молоды, а потом мало кто за быстротекущим временем поспевает – но об этом у Чехова); на каждом стоит клеймо его времени: «времена меняются, и мы меняемся вместе с ними»– это сказано не о нас, а о нас другое: Бог дал время и дал его много (или тут надо сказать: аллах?).

Предметная среда, погружающая в незыб-

95

лемую вечность, где остановлено время и гибнут замыслы с размаху, где скапливаются, наслаиваясь и перемешиваясь, свидетельства нашего существования, скажущие потомкам, что мы были и имели намерения, отчасти даже и благородные, – точно выбранный фон выворачиваемых наизнанку мифологем советского образа и подобия жизни.

Томительная пустота у Камю разражалась четырьмя выстрелами в упор, после чего начиналась история самоутверждения через вызов фарисейству благочинного общества. У нас же кончается бескровной тихой смертью героя – растворением его в бесконечных наших просторах, где нет места и крохотному оазису – облачку рая, – трагикомическим торжеством ритуально воплощенной, убийственной коллективистской морали, не выносящей отклонений и узаконенной псевдофольклорно; мы же так любили провожать: «его» – на запад, гармониста – в институт, новоселов – на землю целинную, «питомцев Земли» – до самого солнца. Но и в том, франко-алжирском, и в нашем, сугубо советском случае путь на гильотину или исчезновение в просторах родины моей – невольное бегство от абсурда, составляющего единственную очевидность ума, онтологическую данность, связанную, согласно Камю, с ностальгией, тоской по потерянному раю. Это «метафизика света», особая ясность видения, которой наделен человек, заброшенный в чуждый ему мир. Не оттого ли столько света в этом фильме, столько невыносимо яркого солнца, господи боже…

Просветление, ясное дело, постигло не Колю, не будем смешивать, так сказать, «взгляд персонажа» и «взгляд автора». Коля, как ни кинь, фигура страдательная. Сеанс магии с последующим разоблачением для нас, зрителей, проводится авторами (случайно ли, что Андрей Жигалов пришел в кино из циркового училища?). И главный фокусник-иллюзионист, конечно, сценарист Георгий Николаев, придумавший все это в «расцвет застоя» для своего вгиковского диплома, когда смыслы этой коллизии выступали особенно резко и беспощадно, без нынешнего элегического «сфуматто», отчего диплом зарубили и защищаться пришлось «Вечерним лабиринтом». Николаев достал фильм будто кролика из цилиндра. Из ничего. Из гулкой пустоты воскресного провинциального дня. Из глухой тоски. Из безнадежности. Из всего того, что изживается смехом, когда все прочее бессильно (а смех у нас всегда сквозь слезы). Сочинил правдивую и невероятную историю советского «лишнего человека», изгоняемого по всем правилам коллективистской обрядности, но способного отплатить враждебной общине тем, что сохраняет свою странность, свою единичность, свою нетипичность. Пусть и не нужные никому.

96

Пинский Борис. «Облако-рай» // Экран. – 1991, № 8. – С. 20-21.

Борис ПИНСКИЙ

Господи, как надоела эта «чернуха» в жизни и на экране, эта безысходность, когда, кажется, все, надежды никакой, когда сама продымленная серая, будничная атмосфера пригибает долу, не дает поднять глаза от старого, выщербленного, растрескавшегося асфальта, а кругом лишь стены, давно не штукатуренные, кирпичные или бетонные, со слепыми окнами, неспособными отражать свет. И вот, когда становится совсем невыносимо и из желаний не остается ни одного, кроме желания в очередной раз напиться, вдруг замечаешь проклюнувшийся из трещины в асфальте зеленый росток. Как сумел он зацепиться здесь, на мертвом пространстве, что питает его корни, – неясно. Но он существует и, значит, он победил. И тогда понимаешь, что не все потеряно.

Не буду ходить вокруг да около – таким зеленым ростком среди руин и сквозняков нашего перестроечного кинематографа мне представляется фильм Николая Досталя «Облако-рай».

И ведь начинается-то он вполне современно уныло, и мы долго-долго обозреваем с высоты птичьего полета бесконечные заводские корпуса, загаженные лесосплавом водоемы и землю, которой не видно под слоем промышленного мусора.

И посреди этого хаоса – стандартный восьми- или десятиэтажный жилой дом. Дом? Какое там! Просто многоквартирное укрытие от дождя и снега. Да что я вам рассказываю, большинство из нас в таких укрытиях проживает.

Вот и Коля, главный герой фильма, здесь обитает. Молодой, одинокий и никому, в сущности, не нужный. Да они там, похоже, все друг другу до лампочки – так, соседствуют по необходимости…

Воскресенье. Скука смертная. Коля во двор вышел – так, ни за чем. Солнышко светит, вот и вышел. А по радио дождь обещали. Это странное несоответствие дает пищу для долгих пересудов с молчаливыми и не очень опрятными бабулями – единственными обитателями двора в столь ранний час. Вон сосед куда-то намылился. Коля было за ним, а тот отмахнулся. Вон Филомеев с дружками купаться отправились – тоже Колиным обществом пренебрегли. Наташина мама ни за что облаяла. Пошел к другу Феде, а у того то ли после вчерашнего голова трещит, то ли просто ску-у-чно. Да и жена его. Валентина, какая-то сонная, нечесаная: «Может, скажешь чего-нибудь новенького?»

С этого-то вопроса и начинается, собственно, сюжет картины. Даже не сюжет, а так, анекдот, другие бы посмеялись да забыли, а тут черт-те что получилось. Чего не ляпнешь, когда говорить не о чем! Вот и Коля: «Ничего новенького. Только… уезжаю я. На Дальний Восток».

И покатилось колесо, завертелась машина – не остановишь. Затеяли друзья проводы. Сначала Валентина по такому поводу пивком угостила, а сама принарядилась – платье-колокол, причесочка –

20

с ума сойти, потом невесть откуда взявшиеся соседи скинулись на несколько «пузырей» с закуской, а Филомеев – полуслесарь, полу-урка, расщедрился, чемодан подарил. И оказалось, что обратного хода у Коли нет, волей-неволей надо сниматься с насиженного места.

Но выяснилось и другое – что уезжать отсюда ему совсем не хочется. Врос он корнями в этот забытый Богом, затерянный в безвоздушном пространстве островок, любит, непутевый, свою Наташу, с которой вечно ссорится, любит всех этих людей, деградировавших, как и он сам, почти до неандертальского уровня.

Тут бы впору закричать об очернительстве, о клевете на народ, несущий бремя великой исторической миссии. Но отчего такая щемящая нежность возникает к этим нелепым людям, отчего комок подкатывает к горлу, когда Коля, оставшись один в своей разоренной комнате, затягивает незатейливую песенку про «облако-рай»?

Нет, не столь проста эта простодушная история. Иначе не хотелось бы увидеть ее еще раз, не наводила бы она на раздумья о нашей жизни – на раздраженные рассуждения о ее мерзости и беспросветности, а мысли о бессмертной человеческой душе, сохранившейся, несмотря на отупляющие, вовсе не человеческие условия существования. И тревога, страх за нее – ведь душа-то агонизирует, еще немного – и угаснет огонек, завянет росток на асфальте. А может быть, наоборот – перед нами только эмбрион, зачатки души, способной расцвести впоследствии? Ведь поет же герой песни – уже в начале фильма, будто вставной номер, будто «воспоминание о будущем», поет он, сидя на крыльце, другую песню, о своей звездочке (не звезде, а именно звездочке) – существует ли она на свете?.. И стремится его мечта все вверх, вверх! И соседи его, обитающие будто на фантастическом острове из «Соляриса» Тарковского, оживают, увидев в неприкаянном, нелепом, неуважаемом, как и они сами. Коле человека, способного на поступок. Ничего, что он уезжает, а они остаются. Может статься, и для них еще не все потеряно!

Фильм глубок – не мощной философской, а скорее эмоциональной глубиной, когда стремишься заглянуть не в бездну авторской мысли, а в собственное сердце.

«Облако-рай» не первый фильм Николая Досталя. Но, мне кажется, именно после него можно окончательно сделать вывод о появлении интересного режиссера с собственной, вполне определенной творческой концепцией. Коротко ее можно сформулировать так: негромкий и очень теплый кинематограф.

Я пока ничего не сказал об актерах. И это не случайно. Отличительная особенность подбора исполнителей в фильме – подчеркнутая типажность.

Удивительно точно найденные лица! Среди них мало знакомых, но даже несколько известных артистов. таких, как Ирина Розанова, Лев Борисов, Владимир Толоконников, вполне вписываются в эту маленькую толпу обычных людей.

Они – это мы, большинство из нас, и если мы похожи на них – это трагично, но не безнадежно. Несмотря ни на что!

Эта типажность не имеет ничего общего с непрофессионализмом. Здесь профессионализм не ослаблен, а, напротив, усилен типажностью, что прежде всего относится к исполнителю главной роли Андрею Жигалову (не родственник известного актера Михаила Жигалова). Его герой беззащитен и трогателен, к нему испытываешь не снисходительную жалость, а человеческое сочувствие – пожалуй, актеру нелегко было удержаться на этой тонкой грани. К тому же Андрей не только сыграл в фильме, но и написал для него песни, удивительно точные по стилю и мысли…

И еще один неожиданный эффект картины. Оказывается, она нравится критикам с самыми разными творческими пристрастиями, а это уже немало.

21

Опять апрель, опять «Вторая премьера»… // Экран. – 1992, № 05. – С. 29.

ОПЯТЬ АПРЕЛЬ, ОПЯТЬ «Вторая премьера»…

С 9 по 16 апреля в Киноцентре фирма «Премьера плюс» проводит свой традиционный фестиваль отечественного кино «Вторая премьера». В прошлом году благодаря этому фестивалю зрители получили возможность увидеть такие фильмы-«невидимки» нынешнего проката, как «Духов день» С. Сельянова, «Чернов. Shernow» С. Юрского, «Замри-умри-воскресни» В. Каневского, «Балкон» К. Салыкова. оригинальные программы короткометражек, ретроспективные показы фильмов А. Тарковского и С. Параджанова.

Многие фильмы из фестивальной программы благодаря фирме «Премьера плюс» и сегодня демонстрируются в разных городах страны. По словам директора фирмы Эммы Абайдуллиной, в настоящее время «Премьере плюс» принадлежат права на прокат таких известных фильмов, как «Облако-рай» Н. Досталя и «Когда святые маршируют» В. Воробьева, а в программу очередного фестиваля «Вторая премьера» вошли картины «Ребро Адама» В. Криштофовича, «СЭР» С. Бодрова, «Изыди!..» Д. Астрахана, «Первый этаж» И. Минаева, «Катафалк» В. Тодоровского, короткометражные фильмы студентов ВГИКа и Высших режиссерских курсов, ретроспектива памяти замечательного актера, режиссера и звукооператора Л. Л. Оболенского.

29