Третья Мещанская (1927): материалы
РЕТРО
Лозунг 20-х: Долой ухабы на пути нового быта
Нынешний зритель, знающий о советском кино 20-х годов понаслышке (а наслышан он, скорее всего, о «Броненосце «Потемкин»), был бы очень удивлен, посмотрев «Третью Мещанскую» 1927 года режиссера Абрама Роома. Имею в виду не поражающий уровень кинематографической культуры фильма, изящество и иронию языка – это еще надо УМЕТЬ оценить – но говорю о неожиданной свободе, с которой трактуется довольно скользкая тема: ведь по незнанию те далекие времена кажутся нам страшно пуританскими, наполненными исключительно р-р-революционной патетикой. На самом деле, именно тогда общественная мысль и публицистика торопились поставить (и главное – решить) все мыслимые и немыслимые вопросы бытия и быта. Печать была полна рассуждений о новой морали, об освобождении от изнуряющего быта, о равенстве полов, о свободной от экономической зависимости любви и пр. и пр. Революция, как баня (см. Маяковского), должна была очистить всю жизнь. В порядке этого очищения и брался кинематограф за трактовку всех общественно важных тем.
То, что тема «Третьей Мещанской» была общественно важной, не вызывает сомнений. Хотя бы потому, что вокруг этого фильма достаточно аналогичных примеров: «Парижский сапожник» и «Катька – бумажный ранет» Ф. Эрмлера, «Кружева» С. Юткевича, «Ваша знакомая» Л. Кулешова, «Ухабы» (следующий фильм Роома, титр из которого процитирован в нашем заголовке) и др.
Сюжеты фильмов нередко заимствовались из газетных заметок рабкоров (рабочих корреспондентов) молодежных газет. Соблазны НЭПа, «пережитки» мещанской психологии, вековые предрассудки в отношении женщин и громкоголосое косноязыкое наступление на них пророков новой комсомольской морали с лозунгом «Даешь новый быт!» – вот материал сиюминутной литературы, театральных агиток «Синей блузы» (молодежного самодеятельного театра) и кинематографа.
Из себе подобных фильмов «Третья Мещанская» выделилась особой пикантностью сюжета (хотя он был подхвачен сценаристом В. Шкловским из газет): странные отношения трех персонажей, один из которых поселяет у себя фронтового друга, и вскоре мужчины поочередно претендуют на супружескую постель за ширмой (первоначальное название «Любовь втроем»).
Другое отличие – в почти полном отсутствии назидательной риторики. Дело в том, что идея построения нового общества вызывала нетерпеливое желание скорее-скорее все сломать, расчистить и построить, вырастить. Для этого надо скорее-скорее всех научить КАК НУЖНО, как должно быть. Отсюда функциональность искусства, особенно самого массового. Кино должно показать или, как мини-
163
мум, вызвать общественную дискуссию и в ходе всенародного обсуждения найти решение всякой проблемы. Такого накала страстей вокруг фильмов, как в 20-е, у нас больше никогда не было. Порой авторы воочию ставили знак вопроса в финале («Парижский сапожник»), открывая таким образом дискуссию на тему. Но в случае с «Третьей Мещанской» рецензенты, особенно непрофессиональные критики, растерялись: то ли хвалить фильм за открытый финал, то ли хулить за отсутствие инструктивности. Отклики полны противоречий.
Сходились критики в одном: в актуальности «антимещанской» темы, в необходимости «ставить больные вопросы семейного быта». Возмущала рецензентов позиция авторов: снисходительность, отсутствие разоблачительного пафоса в отношении персонажей. Одни считали достоинством фильма точность бытовых зарисовок, другие как раз не находили в нем реализма. Для одних в героях отражались типичные характеры, взятые из жизни; для других фильм был клеветой на рабочую молодежь.
Спустя десятилетия стало очевидным, что «Третья Мещанская» Шкловского и Роома гениально запечатлела на экране бытовую фактуру времени. Но на сочном живописном фоне характеры персонажей смотрятся как легкая графика, начертанная быстрой уверенной рукой. Это уникальное сочетание разных техник привело в недоумение многих современников, но оно же позволяет следующим поколениям критиков и зрителей подключать собственное «творчество», добавлять краски в соответствии с собственным знанием жизненных ситуаций и характеров.
Удовольствие от просмотра «Третьей Мещанской» у современного критика переходит в удовольствие порассуждать о замечательных достоинствах сценария Шкловского и киноязыка Роома. Но мне придется отказаться от удовольствия, вместо этого приведу несколько фактов, известных лишь архивистам, которые имеют редкую возможность покопаться в «Деле», заведенном когда-то на фильм. В Госфильмофонде России хранятся несколько вариантов сценария Шкловского и режиссерские разработки Роома, а также стенограмма обсуждения худсовета при главреперткоме Совкино и прокатное разрешение на фильм (который, кстати, был выпущен только на год и без дальнейшего продления, «ни для деревни», и, разумеется, «ни для детей до 16 лет»).
Надо заметить, что в первоначальном варианте сценария предполагались два других исполнителя главных ролей. Персонажи там фигурировали под фамилиями Баталов, Охлопков и Яковлева. Соответственно это были актеры Николай Баталов, Николай Охлопков и Софья
164
Яковлева. Абрам Роом только что снял Охлопкова в «Бухте смерти» и в «Предателе». Фактурно он и Баталов были однотипны.
Может быть, прозвучит странно, но они были похожи и необычностью своих лиц и улыбок. Окажись они в фильме рядом, замена героиней одного на другого была бы странной, неоправданной. Чтоб «уточнить» и «прояснить» (как требовали курирующие инстанции), авторы заменили Охлопкова на Владимира Фогеля – полную противоположность – субтильного, «интеллигентного», подкупившего героиню обходительностью и отличием от неотесанного работяги-мужа.
Но и сама героиня претерпела изменения: вместо С. Яковлевой (актрисы коммерческого кино) появилась Людмила Семенова, в облике которой просвечивала человеческая значительность, глубина, драматизм. Так авторы попытались сделать перемену мужчины поиском чего-то более значительного, чем просто физическая близость.
Кроме того, в первых вариантах были эпизоды, точнее демонстрирующие отношение авторов к героям. Только два примера. Неожиданная встреча фронтовых друзей происходила на берегу речки, где Баталов заигрывал с подвернувшейся случайно красоткой и отправлялся с ней в кусты: там они и натыкались на уснувшего бездомного Фогеля. «Моральный облик» рабочего парня был заявлен сразу. Но, видимо, это и испугало (клевета на рабочих?) цензоров. Другая «опасная» сцена: проход Семеновой по ночной Москве, когда она уходит от обоих «мужей». Диалог уличных проституток: «Новенькая или не наша?», – «Чулки не такие». Подходит старая проститутка: «Новенькая, Вы у нас не прописаны. Вы, может быть, с Цветного?». Наша героиня бормочет: «Нет, я так»,– и ретируется.
Так, на стадии сценария нивелировались иронические и оценочные акценты, которых потом, по мнению современников, не хватило фильму.
Но нам сейчас «Третья Мещанская» представляется фильмом полным, цельным и лаконичным. Фильмом, в котором все сказано, но о котором можно рассуждать бесконечно.
Наталья ЯКОВЛЕВА
165
Добавить комментарий