Железный лабиринт (1991): материалы

Плахов Андрей. За что боролись… // Экран. – 1992, № 1. – С. 26.

гамбургеровский счет

За что боролись…

Ведет Андрей ПЛАХОВ

В Японии не знают не ведают, что за штука антисемитизм. То есть слышали, конечно, но ни черта толком не понимают.

Переводчица, всю жизнь изучавшая русских и Россию, призналась: нелюбовь к евреям для нее – тайна за семью печатями. «Разве они чем-то отличаются от остальных? – недоумевала она. – У нас сразу видно: японцы и неяпонцы. А у вас ничего не разберешь».

Тем не менее фильм Дмитрия Астрахана «Изыди!..», посвященный «еврейскому вопросу», прошел на Токийском фестивале на «ура». А роль, сыгранная Отаром Мегвинетухуцеси, была признана лучшей. Приоткрою тайны жюри, в котором мне выпала честь состоять, – то был единственный приз, присужденный единогласно, а единственной проблемой было правильно произнести имя лауреата.

Никто из публики (кроме, быть может, эрудитов-театралов) не догадался, что еврея в фильме играет грузин. А жаль, поскольку именно это обстоятельство подтверждает нехитрую правоту моей собеседницы. Глядя на мир ее ясными японскими глазами, совершенно необязательно вникать в корни и разветвления нашей национальной нетерпимости. Достаточно услышать с экрана крик о неубитом человеческом достоинстве. Остальное – будь то «еврейский вопрос», или антагонизмы кавказских народов, или судьбы беженцев – скорее может быть поводом, чем универсальным предметом искусства.

Однако случилось, что на фестивале в Токио, становящемся все более международно-престижным, лидировали как раз-таки фильмы с навязчивой идеей национального свойства. Элан Паркер давно одержим проблемами разного рода меньшинств, оказавшихся во враждебной среде. Не так давно в картине «Приди посмотри на рай» он рассказал о японцах, подвергнутых дискриминации в Америке в годы второй мировой. В новом фильме «Коммитментс» (название музыкальной группы) режиссер делает акцент на самораскрытии «ирландской души». А выигравший «Гран-при» фестиваля «Город надежды» американца Джона Сэйлза – компактная модель мира, населенного представителями различных этнических групп, которым нелегко друг с другом.

Помимо негров и испаноязычных, здесь не в последнюю очередь фигурируют японцы, пусть даже преимущественно за кадром: они занимают все более прочные позиции в строительной мафии вымышленного города. А картина «Железный лабиринт» уже целиком посвящена животрепещущему мотиву американо-японского индустриального соперничества.

Этот фильм поставлен Хироаки Ёшидой как своеобразный римэйк «Расёмона» Куросавы. Как и в основополагающей новелле Акутагавы, мы с разных сторон рассматриваем любовный треугольник и слышим несовместимые версии совершенного преступления. Но на месте традиционного Самурая – современный японский богач, женатый на эффектной американке: он покупает заброшенный завод в Пенсильвании с благой целью построить на его месте волшебный луна-парк. Не тут-то было: пришельца ждут ненависть и обструкция местных жителей, крах семьи и поединок на железных трубах с бывшим рабочим завода, не приемлющим перемен.

Старо как мир. Ново только то, что все чаще в роли возмутителя усталого спокойствия западной цивилизации выступает узкоглазый человек с далеких японских островов. Иногда – как в канадском фильме «Пианист» (режиссер Клод Каньон) – он является в образе неотразимо элегантного музыканта, пленяющего сердца двух бездельниц-сестер. Так или иначе японский дух на подъеме: он и в финансово-техническом превосходстве, и в артистической изощренности, и даже в особом смаке экзотического эротизма. Этот подъем и волнует воображение, и пьянит, и пугает.

Обращусь к свидетельству все той же прямодушной переводчицы.

Отсматривая фестивальную программу, она смутилась: даже неудобно как-то, почти в каждом фильме что-нибудь да натворит японец, «как будто мы всюду виноваты». Но тут же добавила: если бы американцы не работали так плохо на своих заводах, не запустили производительность труда, им бы не грозили козни наших конкурентов.

Милая Мидори-сан! Что бы вы сказали в таком случае доблестным московским таксистам, которые вдруг обиделись и забастовали, требуя оградить их от «лиц кавказской национальности»? До этого они несколько лет успешно бастовали для всех остальных пассажиров, кроме означенных «лиц». За что боролись, на то и напоролись.

А что бы вы сказали, узнав, что лауреат Токийского фестиваля с трудным именем Мегвинетухуцеси едва не был арестован, вернувшись на родину? Помимо прочих резонов, вряд ли нынешним властям в Тбилиси пришелся по душе диагноз национальному чванству, выведенный в фильме «Изыди!..». Говорят, здесь сейчас предпочитают другие диагнозы, и министерская женщина-врач, сидя над делом трудного больного, задумчиво произносит: «Надо бы заглянуть в его гены…» Не стоит забывать, что интеллигенция, ставшая первой жертвой диктатуры, сама охотно подливала масла в огонь национальной истерии.

В общем, куда ни глянь, везде глаз отмечает что-то до боли знакомое – и нетерпимость к меньшинствам, и то, как они запросто превращаются в агрессивные большинства, и рефлекторный страх перед чуждым «иным». Разница только одна: «там» речь идет об оттенках хорошего (американская или японская технология), загнивание мыслится на той стадии, где нам маячит недостижимое процветание. А пока все, грызясь и обвиняя друг друга, спасаются в одиночку от общего убожества.

В этих условиях искусству почти что уже не грозит ни гамбургский, ни даже гамбургеровский счет. Для первого мы слишком завязли в сетях групповых предрассудков, старых и новых идеологий. Для второго мы слишком голодны и ненасытны. Если же какой-то наш фильм чудом попадает в струйку международного интереса, это потому, что все человечество тоже переболело и национальными мифами, и соцреализмом, и не надо даже заглядывать в гены. Но наше состояние никак радикально не улучшается. В историях наших болезней отвратительно здоровые иностранцы читают совсем не то, что в них написано специфично хронического. А лишь слабые симптомы того, что и мы похожи на людей.

26